Книга Вне закона, страница 186 – Всеволод Крестовский

— Хорошо-с, но не иначе как в моем присутствии, сударыня, и с тем, чтобы о деле не было сказано ни полслова, – сухо кивнул он ей головою и приказал привести Вельтищева.

— Ты знаешь, что Ирина совершенно голословно обвинила и себя вместе с тобою, – громко и выразительно заговорила Людмила, едва лишь Платон Васильевич успел войти в комнату.

— Сударыня! – быстро и строго перебил ее Вантрик.

— И мы всею этой нелепостью обязаны только ей! – не слушая Вантрика, докончила она мужу.

— Да? – тоном спокойного удивления ответил он Людмиле.

— Сударыня, если вы скажете о деле еще хоть одно слово, я должен буду сию же минуту прекратить ваше свидание и составлю протокол об этом! – пригрозил Жаночка.

Но угроза эта была уже позднею.

— Я никак не думала, чтобы слова мои могли относиться к делу, – с невинною улыбкой возразила Людмила. – Впрочем, если вы это находите, я охотно извиняюсь и более не скажу ни полслова!

Да более ей и нечего было распространяться. Она успела сказать все, что было нужно, и теперь успокоилась еще более, так как при первом же взгляде, брошенном на мужа, ясно увидела, что он спокоен вполне, и это послужило ей верным признаком того, что он не сказал на допросе ничего лишнего, ничего щекотливого или компрометантного, что он не изменил своему самообладанию и остался верен роли вполне правого и невинного человека. Дальнейший разговор шел уже исключительно о разных домашних распоряжениях, так что Жаночка, при всем желании, не мог ровно ни к чему придраться.

— Ну, теперь простимся, друг мой! – сказала она, когда все распоряжения были сделаны, и протянула Вельтищеву руку. – Главное, будь спокоен, как я!.. Нам бояться нечего!.. Будем надеяться на Бога и нашу правоту! Прощай же!

За этим последовало крепкое, выразительное и как нельзя более понятное обоим пожатие руки, и они расстались.

* * *

В пятом часу пополудни у подъезда уже стояли запряженные тройки. Людмила села в свою карету, а рядом с нею, по предложению Жаночки, поместился жандармский офицер; Вельтищева усадили на телегу между двумя жандармами, которые должны были конвоировать его до Петербурга; Жаночка поместился на другой тройке, а земская полиция на остальных – и звенящий поезд двинулся со двора, сопровождаемый безмолвным удивлением несколько смущенных крестьян и дворовых.

Ирина была арестована и подверглась своему заточению даже с радостью. В лишении свободы она видела уже начало искупления. Проводя целые дни в замкнутом одиночестве, она посвящала их молитве и Евангелию и имела достаточно времени, чтобы на досуге обдумать свое положение. Но решение, принятое ею в ночь, которую она провела между ужасом и молитвой в кабинете своего мужа, осталось для нее неизменным. Она не боялась кары, она ждала и страстно желала ее, потому что сознание своего греха все более и более тяготило ее. Душа алкала искупления. Теперь она не хотела даже мстить Вельтищеву и порою, умягченная в своем сердце, настроенном столь религиозно, даже посылала себе жестокие упреки за то, что в первые минуты не сумела обуздать своей страсти, поддалась желанию мстить и принесла обвинение вместе со своею и на его голову. «Лучше было бы принять все на себя и одной, одной безраздельно понести всю кару, – думалось ей в эти минуты. – Чем тяжелее кара, тем больше искупление!»