Книга Вне закона, страница 189 – Всеволод Крестовский

— Да?! – радостно осклабилась матушка. – Ну, слава тебе, Господи!.. Я уж и к Спасителю ездила, и у Всех Скорбящих Радости два молебна за него служила! Лишняя слеза перед Богом иногда тоже много, мой друг, значит… Да и Платон Васильевич тоже со временем увидит, что я к нему как в счастии, так и в горести не на словах одних расположение питаю… Он почувствует, как у меня о нем сердце болело!.. Но расскажи же мне, друг мой, про дело! – с выражением живейшего участия обратилась она к дочери.

— Да что же про дело? Я уже вам сказала, что оно в прекрасном положении! – нехотя отговорилась Людмила.

— Хм… да так ли, друг мой, так ли?.. – сомнительно закачала головою экс-балерина. – Я в «Листке» читала, что, напротив, Платону угрожает несомненное осуждение.

— Осуждение не может угрожать там, где нет ровно никаких доказательств! – с плохо скрытым неудовольствием отчеканила Людмила.

— Ну как же это нет! Да ведь деньги-то были же украдены? И притом украли-то их как раз в самый день смерти?

— Кто же это видел и кто это знает? – уже с явной досадой нахмурилась Людмила.

— Как кто?! Да хоть я, например… Разве не ты сама в ту же ночь привезла их ко мне и передала своими собственными руками?.. Разве этого, мой друг, не было?

— Ну так что же? – отвернувшись от нее, проговорила Людмила.

— Да ничего. Я только к тому, что ты говоришь, будто нет никаких фактов и доказательств; а разве это не факт и не доказательство?

— А, так вот оно что!.. Ну, признаюсь, я не думала, что вы пойдете в суд и станете доказывать!

— Я?! Чтобы я, и вдруг по собственной своей воле, да сохрани меня Боже! Я – никогда!.. Я только так, к слову это сказала. Сама я никогда не пойду уличать; но если – чего не дай Бог, конечно, – меня притянут к делу и заставят свидетельствовать, я, как христианка, покажу по совести, потому что я ведь святую присягу перед этим принимать должна – торжественную, друг мой, присягу! Это для вас, нигилистов, присяга не имеет значения, а я еще не так воспитана!

— И потому пойдете свидетельствовать против дочери и зятя?

— Друг мой, я уже сказала, что сама не пойду; но если меня притянут, и притом под присягою… Ах, мой ангел, надо ведь и о смертном часе своем подумать… Вы – люди еще молодые и богатые, так вам оно, пожалуй что, и ничего, а я ведь уже свое отжила, и притом человек я бедный, и позаботиться обо мне некому, да и надеяться не на что!.. Вы вон с муженьком богачи, миллионеры, а я, даром что родная мать тебе, а чуть не без башмаков хожу, и старость моя ничем не обеспечена!.. – запела маменька в грустно-минорном тоне. – А в нонешний век на родных-то деток плоха надежда?.. – говорила она со вздохом. – Да я и не надеюсь… Мне от вас ничего не нужно! Не бойтесь: не попрошу! А самим вам, конечно, где же догадаться, что мать в дырявых башмаках щеголяет!.. После этого, конечно, нечего и со своей стороны рассчитывать вам на родственные чувства!.. Каковы вы ко мне, такова и я к вам!.. Так-то, мой ангел!

— К чему же вы мне все это высказываете? – с нетерпением и горечью сильной досады повернулась к ней Людмила.

— А к тому и высказываю, друг мой, чтобы вы знали и чувствовали!.. Неблагодарность детей – вот что пронзает сердце родительское! Эгоизм ваш и неблагодарность!

— Послушайте, – решительно прищурилась на нее Людмила. – Я понимаю вас! Вы наконец заставили меня понять вас настоящим образом. Скажите же прямо, без околичностей: сколько же вы желаете получить с нас за ваше молчание? Говорите не стесняясь!