Книга Король Гарлема, страница 89 – Саша Южный

Кроме разговоров о вере и Боге другого развлечения по вечерам мы не имели. Единственное, что привлекало глаз в этом гиблом месте, так это закаты. Огромное, ярко-малиновое солнце стремительно уходило за горизонт, опаляя при этом низкие облака и горы красными отсветами.

Как-то вечером, когда Эдгар спорил со святым отцом о вере, я стал рассматривать картины, висящие по всему дому – так чепуха, наивная мазня дилетанта. Со стаканом вина в руке я расхаживал от одной картины к другой. Их было семнадцать. Все разного формата, но было ясно, что их писала одна и та же рука. Кроме одной, изображающей морской пейзаж.

— Святой отец, это вы написали картины? – спросил я.

Пастор безмятежно улыбнулся.

— Я не занимаюсь живописью и даже ее коллекционированием. А мой вклад в эту картинную галерею весьма невелик. Вот только она, – пастор кивнул на картину, изображающую морской пейзаж. – Остальные висели тут еще до меня.

Мы с Эдгаром переглянулись, а у пастора продолжала играть на лице безмятежная улыбка.

* * *

В этот вечер мы легли спать, едва солнце заползло за отроги гор. Но через пару часов, как только перестали скрипеть половицы в спальне пастора Абенклера, мы с Эдгаром поднялись и, не сговариваясь, направились в гостиную. Я снял со стены картину с изображением горы, Эдгар – портрет какой-то плосколицей красотки, висевший рядом. Затем мы перешли на кухню и при свете керосиновой лампы стали рассматривать картины.

Поверхностный осмотр ничего не дал.

— Мазня, дешевка! – сказал Эдгар. – Больше доллара никто не даст, – он положил свою картину на стол. – Я слышал, что если хотят скрыть шедевр, то на нем рисуют другую картину.

Эдгар достал из кармана складной нож и осторожно ковырнул в углу картины. Краска отлетела, под ней был холст.

— Может быть, ты отковырнул сразу оба слоя? – спросил я.

— Сейчас посмотрим, – Эдгар отковырнул еще кусок краски. – Непохоже, – сказал он. – Видишь, слой тонкий и однородный, а за ним холст. Значит, картина одна, иначе слой был бы гораздо толще. К тому же, если картина ценная, то она, скорей всего, написана давно, а раньше писали натуральными красками, которые давали более толстый слой.

Я перевернул картину и потыкал пальцем ее обратную сторону.

— А может быть, здесь есть второй холст?

Эдгар несколько секунд смотрел на меня, потом взял картину и осторожно надрезал обнаженный кусочек холста.

— Алекс! – заявил он. – У тебя светлая голова. – Похоже, под ним что-то есть.

Эдгар стал ножом отделять заднюю часть рамы. Она поддавалась со страшным скрипом. Отодрав половину, он сделал паузу и прислушался.

— Вроде тихо, – кивнул я в сторону спальни, и Эдгар продолжил расчленять раму.

Когда дело было сделано, мы обнаружили, что между рамой и подрамником, кроме мазни, изображающей горы, находится еще один холст. Я поднес его ближе к лампе, и мы увидели дождливый пейзаж с рекой и мостами.

— Импрессионизм! – произнес Эдгар. – Явно подлинник. Я не настолько силен в живописи, чтобы определить, кто автор, и при таком свете трудно разобрать подпись, но без сомнений, это картина кисти импрессиониста.

Мы уставились друг на друга.

— Дело в шляпе! – сказа Эдгар.

— Поздравляю! – я протянул ему руку.

— Наконец-то я высплюсь, а то все эти дни бессонница мучила, – сказал Эдгар, когда мы вешали картину на место. – Пойду обрадую Солу.