Книга Зеркала и отражения, страница 116 – Игорь Москвин

— Да, – сказал после некоторого молчания Шереметевский.

Покровский тоже замолчал.

— И как мы поступим? – произнёс Шереметевский.

— «Мы»? – удивился хозяин.

— Именно мы.

— Пока не знаю, – в его голосе появилось не только раздражение, но и почти детская обида. – Вы меня нашли по «Листку»?

— Не только, – Леонид Алексеевич колебался, рассказывать преступнику о поисках или не стоит.

— Значит, вы побывали в Покровском и Череповце?

— И в Новгороде, – добавил петербургский чиновник.

— И в Новгороде, – глухо повторил Александр Александрович. – Вы не чета нашим местным властям, те всё списывают на несчастный случай или подсовывают под каждое преступление кого-нибудь на роль злодея, которого можно в чём угодно обвинить.

— Обычное человеческое чувство – показать себя лучше, чем на самом деле.

— С вами интересно беседовать, господин Шереметевский, но увы, время бежит, и, как мне кажется, ваши сотрудники уже побывали в квартирах по остальным адресам. Вы разделились, и даже не взяли с собою местных полицейских?

Красноречивое молчание исполняющего должность не требовало ответа.

— Вы же приехали втроём?

— Да.

— Так кто же поехал по четвёртому адресу?

— По четвёртому?! – не удержался от восклицания Леонид Алексеевич.

— А сколько вы обнаружили адресов?

— Три.

Послышался короткий смешок. Шереметевскому подумалось, хотя он не видел Покровского, что у того появились искорки в глазах.

— А я-то думаю, почему же вы говорите только про «Листок», а оно вон как.

— Развейте мои сомнения, если их четыре.

Леонид Алексеевич почувствовал, как ствол отодвинулся от его затылка и начал подрагивать в руке убийцы. Петербургский чиновник не мог понять столь стремительной перемены.

— Пусть это останется моей тайной – хотя бы на какое-то время. Ведь вы разгадаете мою шараду, не так ли?

— Постараюсь, если останусь жив, – закинул удочку Шереметевский.

— Куда ж вы денетесь? – И Покровский так же задумчиво продолжал: – Стало быть, ваши помощники сейчас на Кленовой и Большой?

Леонид Алексеевич молчал.

— Господин исполняющий должность, мы же договорились говорить правду?

— Вы четвёртый адрес озвучите?

Хозяин помолчал, но Шереметевский явственно представил, как он улыбается бескровными губами.

— Уели, любезный, уели, хотя… – Покровский так и не договорил, словно опять задумался. – Она… – И опять умолк.

Леонид Алексеевич хотел задать прямой вопрос, но только произнёс:

— Зачем?

— Зачем? – Снова тишина за спиною, ни движения, ни звука. – Хороший вопрос. Вам, любезный, не понять. Это окажется выше вашего сыскного разумения. Здесь надо быть… – хозяин хотел подобрать слово, но не смог и продолжал каким-то металлическим голосом, будто механическое пианино с резким звучанием – Мы, господин исполняющий должность, привыкли повторять избитые речи о человеческом сострадании, о вечной любви, о счастье, уважительном отношении к ближнему. Но в душе мы другие – и вы, и я, и хозяин этого дома, и она. Да, она, но не в этом дело. Понимаете, мы… я… ну, в общем, все мы хорошие до определённой черты, зато потом… Я не просто знаю, а именно убеждён, и это убеждение даже теперь во мне горит, словно огонь в камине: по своей природе человек преступен. Только одни хотят показаться хорошими, а другие не скрывают своих наклонностей. Я уверен, что среди всех ощущений, которые называют наслаждениями, есть только одно, достойное высшей ступени, – то, которое овладевает человеком при созерцании страданий другого. Именно страданий, а не иных чувств. – Голос Покровского изменился, стал более походить на слышимые или внушаемые слова кого-то другого, кто имел власть над хозяином. – Я теперь знаю, что человек, каким бы образованным он ни был, всегда таит в душе первобытное животное чувство жажды лишь одного – приносить мучения себе подобным, или видеть, как жизнь посредством этих мучений истекает из тех, кто предназначен в жертву. Это наслаждение – вам и подобным вам не понять, какое блаженство охватывает…