Книга Круговорот и тени, страница 259 – Джин Родман Вулф

Необычайно большие, глаза её выглядели, будто в последнее время она плакала целыми днями, но как раз в ту минуту она напрочь забыла обо всех прежних печалях. Сияла, точно живётся в её комнатушке просто расчудесно, точно она горячо любит весь круговорот и её радости не омрачат никакие напасти. Когда я постучал мечом в дверь, она оглянулась, однако сразу же снова устремила взгляд на Джугану, как будто глядеть на что-то другое не стоило вообще.

По дороге на кладбище, которое в тех краях называли некрополем, мы с отцом просто прошли сквозь стену, птица с девчонкой перелетели её по воздуху, а мальчишке пришлось карабкаться через груду камней там, где стена обвалилась. Я ещё подумал, что нам, наверное, и вернуться надо было тем же манером, не пугая до полусмерти толстяка у калитки, и решил проверить, не смогу ли сам, без отцовских наставлений, пройти сквозь дверь. Попробовал – получилось. Получилось как нельзя лучше.

Однако внутри я – забавное дело! – вдруг забеспокоился. Никак не мог отвязаться от мысли: а что, если выйти теперь не получится? Вот не получится, и всё? И останусь я тут, взаперти, наподобие этой вот большеглазой, и света дневного до конца дней не увижу, и вообще, зачем, для какой надобности отец меня сюда поволок? Оставил бы с Малышом, на лодке… Ну да, когда я остальным об этом рассказывал, все мы смеялись до упаду, однако там мне сделалось совсем не до смеха. Сдержаться, не развернуться да не броситься со всех ног назад… таких нелёгких испытаний мне в жизни выпадало – по пальцам можно пересчитать.

Джугану спросил, что мне от него надо, хотя, по-моему, прекрасно всё понимал.

— Как «что», – говорю, – возвращаться пора.

Женщина зарыдала, вцепилась в него мёртвой хваткой.

— Хочешь сказать, прямо сию минуту? – переспросил он. – А где раджан?

Пришлось объяснять насчёт дальнейших планов: сейчас мальчишка проводит нас вниз, покажет нам своего пса, вскоре поглядеть на него подойдёт и отец, а после все мы отправимся домой.

На это Джугану не отвечал ничего, наверное, больше минуты.

— Надо подумать, – наконец сказал он.

И тут из-за оконца в двери донёсся новый, незнакомый голос. Обернувшись, я выглянул в коридор. Нет, прежде этот человек на глаза мне не попадался. Здоровенный, грузный, с широким, мясистым лицом, он ухватил за плечо мальчишку и велел ему идти с ним. По всему судя, мальчишке грозила порка.

— Хорошо, мастер, – ответил мальчишка. – Прошу прощения, мастер. Я не хотел ничего дурного.

Тут откуда ни возьмись появилась птица.

— Остер-регись! – вопит (за нею такое водится), – остер-регись!

Здоровяк остановился, взглянул на неё.

— Откуда здесь? – говорит. – Зачем?

— Это мастера Мальрубия птица, мастер, – сообщил ему мальчишка.

В ответ здоровяк, которого он именовал мастером, хлестнул его по лицу. Не из злости, ничего подобного, не ради жестокой забавы. Просто хлестнул, будто муху мимоходом прихлопнул. Тут подошедший сзади отец тронул его за плечо. Обернулся он, увидел отца, разинул рот, глаза вытаращил и… Нет, ничего не сказал, только назад попятился. Наверное, после и бегом побежал, но там такой шум стоял, что топота я не расслышал.

Джугану остался с большеглазой женщиной, а мы с отцом и птицей отправились вниз, смотреть пса. Внизу оказалось темно, ноги вязли в грязи, однако под слоем грязи чувствовался твёрдый пол. Мальчишка сказал, что пёс здорово изранен, а потому здесь, в темноте, ему лучше, пусть отдыхает да поправляется. По-моему, насчёт «лучше» – это как посмотреть: уж очень там, внизу, было сыро.