Книга Княжна-попаданка. Между Русью и Степью, страница 48 – Александра Каплунова

Служанка за ее спиной выронила из рук какое-то глиняное блюдо, оно грохнуло о доски, покатилось. Кто-то ахнул. Кто-то попятился. И такая тишина воцарилась на дворе, что едва ли не полет мушки услыхать было можно.

Я снова поглядела на эту женщину. Красива, спору нет. Черные косы, очи как уголья, кожа смуглая, гладкая. Хороша, ничего не скажешь.

А после поглядела на Арслана.

И сердце мое ухнуло в пятки. Оборвалось что-то внутри от той боли, что проступила на его лице.

Он стоял белый. Белее снега, белее полотна. Губы посерели, и глядел он на эту женщину так, будто покойника увидал, восставшего из могилы. Глаза распахнулись широко, и в них плескался ужас… Настоящий, ничем не прикрытый, какого я у этого сильного, спокойного человека и помыслить не могла.

— Не может быть, — проговорил он одними губами. — Этого… не может быть.

А Айбике, вдруг ко мне прижавшись, выдохнула едва слышно:

— Гюльназ.

Я невольно нахмурилась. Что такое она говорит? Гюльназ умерла много лет назад.

Но судя по всему, особенно по выражению лица Арслана, именно она сейчас и стояла перед нами.

— Как тебе, а? — Бату не унимался, положил руку девице на плечо. Та чуть дрогнула и глаза опустила. Молоденькая совсем. Едва ли старше меня, этого моего тела.

— Идемте, княжна, — Айбике, похоже, от первого шока оправилась, потянула меня было прочь, но я уперлась.

Нет уж, я не собралась тут уступать.

Слово это, Гюльназ, будто рассыпалось по двору и пошло гулять. Передавали его из уст в уста. И не верили, но сами видели, кто поближе стоял. К вечеру, поди, и в людской знать будут.

Бату же стоял довольный, что кот у крынки. Скрестил руки, переводил взор с брата на женщину и обратно и видно было — наслаждается! Знал, гадюка. Знал, как ударить.

А то, что ничего хорошего он этим подарком сделать не хотел на лице у него было написано откровенно!

— Чего ж ты молчишь, брат? — пророкотал он, и мед в голосе с ядом перемешался. — Аль не люб подарок?

Арслан стоял как вкопанный. Я видела, как ходит у него кадык — будто слова искал, да в горле застревали.

И я сама не поняла, как шагнула вперед. Цеховое чутье сработало без раздумий: ежели старший в ступоре, разруливать должен кто-то другой. Покуда оглан не пришел в себя, спасти эту сцену могла только я.

— Светлый брат светлого оглана, — голосок мой певчий зазвенел в мертвой тишине неожиданно громко, — благодарим за щедрость. Гостье твоей дальняя дорога нелегка пришлась. Дозволь распорядиться, чтоб ее проводили отдохнуть с пути.

Все головы разом ко мне повернулись. Бату аж рот приоткрыл. Не ждал, видать, что репа немытая голос подаст. А я еще и слащаво так запела, велиричиво, уж постаралась, чтобы хоть немного на себя от оглана внимание отвесть.

Нет, я-то ему потом выскажу за такую вот “стойкость”, но не перед всеми этими людьми. И уж точно не перед тем, кто его уязвить и без того пытался.

Я тон сменила и обратилась уже к Айбике по-хозяйски:

— Кетхуда, распорядись.

Айбике, спасибо ей, поняла с полуслова. Кивнула, шагнула к женщине, мягко, но вместе с тем уверенно взяла ту под локоток и повела к терему.

Бату прищурился. Поглядел на меня уже без давешней снисходительности. И, не зло пока что, а с любопытством хищным, как зверь, что увидал зверя.

— Гляди-ка, брат, — протянул. — Твоя репа кусаться умеет.