Книга Смеющаяся Река, страница 98 – Людмила Семенова

Рядом хлопотала обнаженная хозяйка. Она загнала волка в большой таз и стала обмывать прохладной водой с травами, вычистила все обереги из бусинок в его шерсти, протерла и ополоснула лапы и когти. Затем Линда растерла его жестким полотенцем и стала вычесывать свалявшуюся шерсть. Зверь урчал и поскуливал от удовольствия, которое обострялось от еще не утихшей боли, от неутолимого голода — ведь души в Другом Лесу ни в коем случае нельзя было трогать! — и от сознания, что им подарено полгода относительного покоя. Если только закончится дождь…

Линда почувствовала эти мысли и безмолвно ответила мужу. Затем она тоже забралась в таз, прижалась к теплой груди волка и властно прошептала вслух:

— Обратись! Хоть ненадолго!

Волк тихо рыкнул, поскреб когтями по дну таза, старательно выражая недовольство. Но звериный облик не мог скрыть его влечения к любимой женщине, которое действовало лучше самых затейливых чар. А больше их ничего и не разделяло — ни одежда, ни слова, ни заблуждения.

Лешачиха положила на спину мужа прохладные ладони, чтобы облегчить боль от перевоплощения. Впрочем, сейчас та была даже во благо, так как вытесняла скопившуюся дурноту от серебра и черной ауры. Зверь глухо застонал, когда по его телу пошли вибрации, суставы начали гнуться, ломаться и срастаться заново, шерсть исчезала волосок за волоском. Наконец вместо волка перед Линдой предстал крепкий голый мужчина с черными кровоподтеками по всему телу, но в его желтых глазах загорелся огонек живого задора. Женщина забралась на бедра лешего, запустила пальцы в его белые волосы и дала ему вдохнуть свежий аромат своей зеленой гривы.

Его заскорузлые руки, по-хозяйски сжавшие ее грудь, ее губы, прильнувшие к шраму на его животе, — и затем объятие, перехватившее дух, резкий толчок, от которого чувственные травяные соки женского тела смешались с водой в тазу. Снова и снова, все быстрее и беспощаднее, пока у Линды не сбилось дыхание, а в воде не появилась темная сукровица. Опять перестарался… Еще несколько ударов, уже более сдержанных, — и его собственное тело освободилось, теперь вода окрасилась и цветом янтаря.

Юхани поспешно встал и принес жене свежей воды в плошке, не обращая внимания на мокрые следы ног — все свое, изба впитает и передаст земле, как и заживет лоно Линды, превратившееся в открытую рану.

— Попей, Фиалка, — сказал он, бережно обняв ее за плечи, и лешачиха начала бездумно лакать воду словно кошка. Наконец опомнившись, вытерев губы и отряхнув влажные волосы, она откинулась назад, на край таза, подставила магическим лучам свою дикую первобытную наготу.

— Я люблю тебя, клыкастый, — тихо произнесла она, водя рукой по воде.

— Я тоже люблю тебя, — отозвался Юхани.

У духов было не принято употреблять это слово, они предпочитали язык тела и ауры, но хозяева леса были исключением. Не потому, что им так нравилось людское выражение, — просто они, неоднократно побывав на грани жизни и смерти, стремились успеть попробовать все. Особенно за время службы в Патруле — прыгнуть с утеса, отхлебнуть чистый абсент из горлышка, отведать квашеную рыбу, примерить наряд и ожерелье какой-нибудь давно умершей правительницы, выпустить из лука отравленную стрелу, поймать ягуара голыми руками, выпить кровь колдуньи, которую боялась вся деревня. Или сказать друг другу те слова, которых не говорил никто другой.