Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 42 – Ксения Соболева

— Старшей по крови и статусу? - переспросила я.

— Да.

— Это официальная должность?

Её улыбка стала тоньше.

— Что?

— В уставе есть старшие кадеты, дежурные, наставники младших групп, представители дисциплинарной комиссии и назначенные мастерами помощники. «Старшая по крови и статусу» - это официальная должность или поэтическое самоназначение?

Смех раздался где-то справа. Один короткий смешок, тут же задавленный кашлем. Но он был. Не надо было даже смотреть, кто не удержался. Эвелина услышала. Её лицо не изменилось, но глаза стали холоднее.

— Ты забываешь, с кем говоришь.

— Удивительно, как часто мне это напоминают люди, которым, видимо, больше нечего предъявить.

Теперь засмеялись уже двое. Кто-то тихо сказал: «Она нарывается». Магистр Гравен медленно пошёл в нашу сторону, но всё ещё не вмешивался. Возможно, хотел посмотреть, куда свернёт конфликт. Возможно, ему было любопытно, выживу ли я без его окрика. Возможно, он просто не любил дом Роан, но не мог себе позволить открыто этого показать.

Эвелина подняла руку, и в её пальцах вспыхнула тонкая алая искра. Пламя было красивое, почти ювелирное, как ленточка из расплавленного рубина. Тело Лианы вздрогнуло. Память знала это пламя. Не сильное, не смертельное - унижающее. Им подпаливали края тетрадей, ленты, волосы, иногда манжеты, чтобы человек дёрнулся и все засмеялись.

— На колени, Вейр, - сказала Эвелина. - Возьмёшь тряпку и вымоешь ступени. Потом извинишься перед академией за то, что заставляешь благородных смотреть на грязь.

Я посмотрела на её пламя. Потом на ступени. Потом на толпу. Несколько десятков свидетелей. Кадеты младшего и среднего круга, пара старших, Мира, Селеста, Гравен, который уже был достаточно близко, чтобы слышать каждое слово. Хорошая сцена. Она хотела моей публичной капитуляции. Прежняя Лиана, скорее всего, подчинилась бы. Встала бы на колени, взяла бы тряпку, дрожала бы, пока Эвелина держит пламя рядом с лицом. Потом в дневнике написала бы: «Я не плакала сразу. Только потом». И это сломало бы в ней ещё что-то.

Я медленно расстегнула манжеты формы и закатала рукава до запястий. Следы браслетов, тёмные, неровные, ещё не зажившие, оказались на виду. Шёпот прошёл по двору. Кто-то впервые увидел их близко. Я подняла руку так, чтобы Эвелина тоже посмотрела.

— Вы хотите, чтобы я встала на колени и вымыла лестницу после тренировки, - сказала я спокойно. - При свидетелях.

— Наконец-то дошло.

— И делаете это не как назначенная дежурная, не как представитель дисциплинарной комиссии, не по приказу магистра, а на основании вашего личного представления о моём месте.

— На основании того, что ты грязь, которой повезло носить форму.

Тишина.

Вот теперь она сказала слишком много. Не в коридоре, не в шёпоте, не среди своих. На тренировочном дворе. При младших кадетах. При магистре. При людях, которые могли ненавидеть меня, но не все были рождены в золотом крыле. В её голосе прозвучало не «ты нарушила устав», не «ты опозорила академию», а чистая сословная ненависть. То, что обычно прятали за приличными словами.

Я не улыбнулась. Нельзя было. Слишком рано. Вместо этого чуть опустила голову, словно принимая удар, и сказала тише:

— Прошу повторить, леди Роан. Вы называете кадетку Академии драконьей крови грязью?