Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 336 – Ксения Соболева

Сарвен перевёл на неё взгляд.

— Магистр Лиор, ваши эмоции понятны. Вы всегда проявляли чрезмерную привязанность к нестандартным учащимся.

— Да. Я называю это медицинской совестью.

— Вы называете совестью то, что веками приводило к распаду линий, мятежам и гибели целых домов.

— Вы убивали детей.

Слова ударили по залу резко, без украшений.

Сарвен не дрогнул.

— Я очищал то, что иначе уничтожило бы академию.

Вот и всё.

Он сказал.

Не «я не делал». Не «память лжёт». Не «меня оклеветали». Он выбрал другой путь: признать смысл, отрицая преступление. Очищал. Как будто нестандартные наследники были грязью в крови, которую можно смыть страхом, ритуалами, несчастными случаями. Как будто Морвэйны были не родом, построившим печати на согласии, а инфекцией, которую следовало вырезать до последнего ребёнка.

Каэль шагнул вперёд.

— Вы проводили смертельные ритуалы в академии.

— Я удерживал академию от второго Морвэйнского переворота.

— Переворот совершили вы.

Сарвен впервые посмотрел на него почти с интересом.

— Вы слишком молоды, Арденн, чтобы понимать, что такое власть печатей без контроля.

— Зато достаточно стар, чтобы понимать разницу между контролем и убийством.

— Ваш предшественник понимал лучше.

Удар был точным. Старый Арденн в проекции. Контур, удерживающий дверь. Дом Каэля снова стоял в этом преступлении, не как чужой зритель, а как один из столбов системы. Я увидела, как на лице Каэля не дрогнуло ничего — и поняла, сколько усилия стоило это «ничего».

— Мой предшественник будет назван в протоколе, — сказал он. — Как и вы.

Сарвен едва заметно улыбнулся.

— Протокол. Вы всё ещё думаете, что бумага удержит кровь.

Он повернулся ко мне.

И вот теперь его взгляд наконец стал личным.

— Лиана Вейр, или как бы вы ни называли себя в своей наследственной горячке. Вы не понимаете, чем являетесь. Морвэйны всегда говорили о согласии, но их кровь не принимала границ. Они хотели, чтобы каждый носитель силы сам решал, что открывать, чему подчиняться, какую печать признавать. Это не свобода. Это распад. Академия держалась только потому, что слабые линии знали своё место, нестандартные отклонения устранялись, а великие дома не позволяли крови превратиться в толпу личных желаний.

Я слушала его и вдруг поняла: он действительно верит. Не притворяется. Не просто защищается. В его мире согласие было угрозой, потому что согласие невозможно централизовать. Человек, который может сказать «нет» печати, Совету, дому, браку, страху, ритуалу, становится опаснее армии. Морвэйнов уничтожили не потому, что они хотели власти. А потому, что они мешали власти быть абсолютной.

— Вы боитесь не мятежа, — сказала я. — Вы боитесь, что те, кого вы называли слабыми, однажды смогут не согласиться.

Сарвен склонил голову.

— Именно так говорят наследники мятежных домов перед кровавыми катастрофами.

— Катастрофы устраивали вы.

— Катастрофа — это вы.

Зал снова замер.

Сарвен поднял руку, и вокруг неё вспыхнули шесть серебряно-красных линий. Не атака. Печать. Старая, высокая, почти забытая. Советская печать принудительного запечатывания нестандартной магии. Я почувствовала, как знак под ребром болезненно отозвался.

Каэль шагнул между нами, но Сарвен уже говорил громко, на весь зал:

— Я, архимаг Сарвен, старший наставник Академии драконьей крови и представитель Совета печатей, требую немедленного запечатывания магии Лианы Вейр как опасной наследницы мятежного дома Морвэйн, исказившей память драконьего сердца, спровоцировавшей массовый отклик среди низших кадетов и представляющей угрозу академическим контурам.