Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 303 – Ксения Соболева

Но щит тоже держит.

И если человек, который поднимает щит перед твоим врагом, не спросил заранее, хочешь ли ты стоять за ним, — разве не становится этот щит первой стеной новой клетки?

Я ходила по комнате из угла в угол, чувствуя, как под левым ребром пульсирует родовой знак. Не болью — раздражённым, горячим откликом, будто кровь тоже спорила со мной, но не могла выбрать сторону. Морвэйнская часть меня, если можно так сказать, понимала важность согласия. Может быть, именно поэтому всё внутри так резко реагировало на любое «за тебя решили». Пусть решили правильно. Пусть спасли. Пусть выиграли время. Какая разница, если само движение было тем же: сильный человек выходит вперёд, говорит от твоего имени, ставит свой знак между тобой и миром — а потом все начинают обсуждать уже не твоё «нет», а его право тебя защищать.

Я остановилась у зеркала.

В мутном стекле отражалась девушка в тёмной форме, с бледным лицом и глазами, в которых после Ночи красных масок осталось что-то слишком яркое. Не прежняя Лиана. Не та девочка с белой лентой, которая мечтала, чтобы ректор выбрал её из толпы. Но и не я прежняя, если от прежней вообще осталось что-то, кроме памяти чужого мира, усталости и привычки не доверять красивым словам. В отражении была женщина, которую сегодня почти превратили в чужую невесту, а потом объявили под защитой другого дома. И все эти люди — Совет, Роаны, Арденны, преподаватели, свидетели — говорили о крови, праве, опеке, щите, спорном статусе. Почти никто не сказал простого: чего хочет она?

Я сжала край стола.

— Я хочу, чтобы меня спросили, — сказала я вслух.

Зеркало молчало.

В дверь постучали.

Я не удивилась. Слишком многое в этой академии происходило через двери: закрытые, запечатанные, выломанные, признанные кровью, скрытые в стенах, ведущие в подземелья, ведущие в камеры, ведущие к правде или к новой ловушке. И, конечно, он пришёл именно сейчас, пока злость ещё не остыла и не успела стать частью очередной разумной стратегии.

— Уходите, — сказала я.

За дверью было тихо.

Потом голос Каэля произнёс:

— Нет.

Я медленно повернулась.

Вот так. Не «можно войти?». Не «нам нужно поговорить». Не привычная поздняя вежливость, которой он учился после слишком многих ошибок. Просто нет. И этого хватило, чтобы ярость вспыхнула заново.

— Вы, кажется, плохо понимаете значение слова, — сказала я.

— Понимаю. Но если уйду сейчас, вы будете говорить со мной завтра уже не из злости, а через стену. А я сегодня слишком много поставил на то, что стены можно ломать.

— Прекрасно. Начали с моей двери.

— Дверь не заперта. Я стою снаружи.

— И драматично страдаете?

— Скорее принимаю заслуженное.

Я закрыла глаза. Ненавижу, когда он отвечал не так, как удобнее для ссоры. Если бы он приказал открыть, было бы проще. Если бы вошёл сам, я могла бы выгнать его. Если бы начал с оправданий, я уже знала бы, куда бить. Но он стоял снаружи и не спорил с тем, что заслужил мой гнев. Это раздражало почти сильнее, чем его прежняя властность.

Я подошла к двери и открыла.

Каэль стоял в коридоре один. Без Гравена, без секретаря, без ректорской папки, без свидетелей. Но на запястье всё ещё был ледяной обруч главы дома Арденн. Я сразу посмотрела на него, и он заметил. Не спрятал руку. Не сделал вид, будто знак не имеет значения. Стоял прямо, усталый, бледный после заседания, с лицом человека, который заранее знает: разговор будет болезненным, и всё равно пришёл.