Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 172 – Ксения Соболева

— Вейр.

— Что?

— Если меня завтра вызовут—

— Не говори так.

— Если вызовут, ты не идёшь за мной сразу.

— Тарен.

— Нет. Слушай. Они хотят увидеть связь. Хотят поймать нас на реакции. Если меня вызовут, я буду архивным помощником, который ошибся в переписи. Ты будешь кадеткой, которая ничего не знает. Пока у копий нет безопасного места, важнее не мы, а имена.

Я смотрела на него в темноте и ненавидела, что он прав.

— Ты стал очень жестоким архивистом, — сказала я.

— Комната влияет.

— Я всё равно не оставлю тебя.

— Я знаю. Поэтому и прошу не сразу.

Это было почти невыносимо. Потому что дружба, если её можно было так назвать, в нашей ситуации началась не с доверия и тёплых разговоров, а с инструкций на случай ареста. Наверное, так и рождаются союзы в местах, где любая привязанность становится уликой.

Мы разошлись у хозяйственной лестницы. Он — к архивному крылу, я — к лекарскому, потому что после такой ночи не пойти к Лиор означало бы не осторожность, а самоубийственную глупость. Она открыла дверь после первого тихого стука. Кажется, не спала. Или вообще перестала спать с тех пор, как я появилась в её жизни.

— Даже не начинайте с оправданий, — сказала она.

— Лиор, Лиана была не первой.

Она замерла.

Я вошла, закрыла дверь и достала из-под куртки первый лист копий. Имена. Годы. Проявления крови. Обвинения. Итоги. Она взяла лист, прочитала первую строку, вторую, третью. На имени Нары Вельс её пальцы дрогнули.

— Откуда? — спросила она.

— Комната забытых имён.

Лиор медленно села.

Впервые я увидела её не просто усталой, не просто злой, а старой от памяти. Нара Вельс была её раной. Может быть, первой. Может быть, той, из-за которой она так ненавидела браслеты, дисциплинарные формулировки и поздние лекарские заключения.

— Я писала, что её отравили не самой, — сказала она тихо. — Писала. Они вернули заключение на исправление. Я отказалась. Его переписали без меня. Потом сказали, что если я хочу остаться в академии и помогать тем, кому ещё можно помочь, должна научиться выбирать, где умирать бесполезно.

— Кто сказал?

Она подняла глаза.

— Старый ректор.

Не Каэль.

Но всё равно Арденн? Или предшественник из другого дома? Нужно будет узнать. Позже. Сейчас Лиор держала лист так, будто это была не бумага, а призрак.

— Их восемь, — сказала я. — Минимум. За двадцать лет. Все полукровки или низшие. Все с нестандартными проявлениями. Всех перед смертью или исчезновением обвиняли в позоре, нарушениях, безумии, влюблённости. Почти у всех письма, закрытые крылья, удерживающие следы, браслеты или ритуальные составы. Мариэль тоже в этих связках. За Лианой наблюдали с рождения.

Лиор закрыла глаза.

— Принесите Каэля.

— Я думала передать через вас.

— Нет. Это он должен услышать здесь. Не в кабинете, где стены имеют ректорскую память. Здесь.

— Вы ему доверяете?

— Нет. Но если это связано с делами до его ректорства, он должен знать, кто оставил ему не академию, а мясорубку под мрамором.

Через двадцать минут Каэль был в лекарском крыле.

Не знаю, как Лиор его вызвала. Не знаю, что написала. Но он пришёл быстро, без свиты, в тёмном мундире, с лицом человека, которого подняли не из сна, а из другого расследования. Увидел меня, Лиор, листы на столе — и сразу понял, что это не очередная моя самовольная прогулка. Или не только она.