Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 169 – Ксения Соболева

— Жива? — спросила я.

— Не знаю. Тихое содержание часто означает, что человек юридически жив, пока удобнее считать его живым.

Восьмая папка лежала отдельно. Тарен не сразу её открыл. На табличке: «Мариэль Вейр. Служебное приложение».

Я перестала дышать.

— Это не дело Лианы, — сказал он быстро. — Не совсем. Я нашёл его сегодня утром в связке с закрытыми делами погибших учеников. Оно было вложено между Ильдой Шен и пустой папкой без имени. Не в каталоге. Просто спрятано.

— Открывай.

Он открыл.

Внутри было всего несколько листов. Намного меньше, чем должно быть у женщины, прожившей и работавшей при академии. Перевод из «закрытого дома-попечителя» в хозяйственную службу. Отметка: «Родовое происхождение не уточнять». Запрет на самостоятельную проверку крови. Лекарская выписка о родах: ребёнок женского пола, Лиана, выжила. Отец не указан. И ещё один лист — запрос на наблюдение за ребёнком после достижения учебного возраста. Внизу стояла подпись.

Не Каэля.

Старого ректора. Предшественника. И рядом — родовая печать дома Роан как попечителей хозяйственного крыла.

Я почувствовала, как стол под руками становится холодным.

— Роаны наблюдали за Мариэль? — спросила я.

— Они курировали хозяйственное крыло в те годы. Но здесь не просто хозяйственная отметка. Это согласование наблюдения.

— За ребёнком.

— Да.

Лиана была не случайностью. Её ждали. Не Каэль — тогда, возможно, он ещё не был ректором или только входил в силу. Не Эвелина лично. Но дома, попечители, старые комиссии — они знали, что у Мариэль родится ребёнок, которого нужно наблюдать. И когда Лиана выросла, её не просто приняли после слабого отклика. Её впустили в заранее подготовленный коридор.

— Здесь есть Морвэйны? — спросила я.

Тарен покачал головой.

— Ни слова. Но в одном месте стоит старый знак седьмой строки. Вот.

Он указал на маленький символ у края бумаги. Почти незаметный. Семь точек, одна перечёркнута. Я видела похожее в тетрадях о печатях основания. Не имя, но тень имени. Кровь, которую нельзя назвать.

Я медленно села.

Комната забытых имён словно наклонилась вокруг меня. Элла. Мирен. Алиса. Севан. Нара. Рой. Ильда. Мариэль. Лиана. И, возможно, ещё десятки. Все они были не случайными жертвами отдельных жестоких кадетов или неправильно оформленных дисциплинарных дел. Их искали. Отмечали. Вели. Ждали, когда нестандартная кровь проявится ярче, когда страх, стыд или надежда заставят её ответить. А если проявление было недостаточным или неудобным — списывали в позор, безумие, влюблённость, нарушение, смерть.

— Это не травля, — сказала я тихо.

Тарен молчал.

— Не просто травля. Не просто Эвелина. Не просто Орн. Это отбор.

Слово прозвучало в комнате слишком громко.

Браслет на руке вспыхнул болью, будто сама мысль о скрытом механизме заставила кровь шевельнуться. Я сжала запястье, но не отвела взгляда от дел.

— Отбор чего? — спросил Тарен.

— Крови. Печати. Тех, кто может быть седьмой линией или чем-то близким. Они находят полукровок со слабым нестандартным проявлением. Наблюдают. Давят. Провоцируют. Подсовывают позорные истории, чтобы никто не верил, если они начнут говорить. А потом используют в ритуалах или убирают.

— Лиана была не первой, — произнёс он.

— Нет.

И вот это оказалось страшнее всего. Не потому, что я считала свою трагедию единственной. Я уже была достаточно взрослой, чтобы знать: если система способна сделать что-то с одним человеком без наказания, она почти наверняка делала это раньше. Но одно дело — понимать. Другое — видеть имена. Каждое имя — как маленькая свеча, задушенная под стеклом. Элла не просто «самоубийца после позора». Мирен не «безумец, умерший в камере». Алиса не «влюблённая нарушительница». Нара не «отравившаяся от стыда». Они были предыдущими попытками. Предыдущими дверями. Предыдущими ключами, которые сломали, потому что замок не открылся правильно.