Книга Печать Забытой Эпохи, страница 30 – Эмбер Скай

Дворяне за столом с облегчением подхватили мой смех:

— И то верно! Виконт прав! Какое золото на Севере? Бабьи сказки!

Я снова наполнил бокал до краев и высоко поднял его над головой:

— За здравый смысл, господа! И за то, чтобы каждая глупая баба получала по заслугам!

Зал дружно загремел бокалами.

Я пил жадно, залпом, чувствуя, как алкоголь обжигает пищевод, но не приносит привычного забвения.

Рука, державшая тонкую хрустальную ножку, мелко, предательски подрагивала.

«Она не могла… — лихорадочно билась в висках одна-единственная паническая мысль. — Она ничего не знала… Она просто дура… Обычная брошенная дура…»

Но глубоко внутри, под шелковым жилетом и фальшивой спесью, уже зарождался липкий, ледяной страх: я совершил самую страшную ошибку в своей никчемной жизни.

— Если этот брус положить плашмя, а не на ребро, господин Томас, под первым же мокрым мартовским снегом стропила лопнут, как сухие спагетти. То есть, как сухая солома, — я вовремя прикусила язык, не дав земным словечкам смутить пожилого мастера.

Угольный карандаш в моих пальцах уверенно провел жирную черту по краю плотного листа бумаги, отсекая лишнее на схематичном чертеже кровельной фермы.

В малой гостиной замка «Вересковый Холм», где благодаря ожившему камину теперь стояло сухое, ровное тепло, было непривычно многолюдно.

Часы на каминной полке показывали ровно девять утра. Как я и назначала, староста нижней деревни, коренастый седобородый Гордон в добротном бараньем тулупе, привел с собой старших деревенских мастеров: плотника Томаса с руками, похожими на узловатые дубовые корни, угрюмого каменщика Бруно и худенького подростка лет четырнадцати, жавшегося к дверному косяку.

Мужики поначалу топтались у порога, не решаясь ступить валенками на начищенные Арчибальдом базальтовые плиты, и с опаской поглядывали на меня. Они ждали надменную столичную вертихвостку, которая будет брезгливо зажимать нос надушенным платком и требовать золотых шпилей за медный грош.

Но вместо капризной барыни их встретила женщина в строгом темно-сливовом шерстяном платье с закатанными до локтей рукавами, которая за двадцать минут разложила всю смету ремонта западного крыла с точностью опытного прораба.

— Слыхал, Томас? — хмыкнул староста Гордон, одобрительно приглаживая окладистую бороду. — Графиня-то в балках получше твоего разбирается. А ты всё норовил потоньше осину пустить, чтоб топором меньше махать.

— Так ведь… отродясь на ребро не клали, тяжеле ведь поднимать… — виновато забасил плотник, с нескрываемым уважением разглядывая мои наброски узлов сопряжения. — Но коли лебедку поставить, как ее сиятельство нарисовали, оно конечно… Намертво встанет. Век простоит.

— Вот и отлично, — я отложила уголь, вытерла пальцы чистой льняной тряпицей и посмотрела на старосту. — Условия повторяю один раз, чтобы потом не было кривотолков. Оплата — серебром, каждую субботу перед закатом, лично из моих рук. Горячий обед из двух блюд и хлеб — за счет замковой кухни. С вас — трезвость на лесах, соблюдение моих чертежей и аккуратность. Если кто-то явится на работу с похмелья — расчет в тот же день без права возвращения. По рукам?

— По рукам, миледи Верадель! — крякнул Гордон, с размаху ударив своей мозолистой лапищей по столу. — За такие деньги и за такое отношение мужики из шкуры вон вылезут. Завтра на рассвете шестеро плотников и четверо каменщиков будут на галерее.