Книга Отец моего бывшего, страница 61 – Ауриния Лавр

В итоге получилось нечто среднее — и лучше, чем мог бы создать каждый из нас в одиночку. Его чистые линии смягчались моими деревянными текстурами. Моя любовь к свету уравновешивалась его чувством пропорции. Дом был похож на нас — два разных человека, которые научились звучать вместе.

Октябрьское утро. Суббота.

Я стояла на веранде с кружкой в руках — той самой, с отбитой ручкой. Кофе остывал, но мне было все равно, потому что перед глазами разворачивалось то, ради чего стоило пережить все: и боль, и страх, и годы одиночества, и потери.

Саша сидел на ступеньках внизу. Рядом с ним — Елена. Маленькая, полуторагодовалая, с темными волосами и серыми глазами, которые она унаследовала от отца. Она серьезно ковыряла палкой землю рядом с клумбой и объясняла что-то на своем языке — смеси слогов, звуков и интонаций, которые понимала только она.

Саша слушал — с тем же выражением сосредоточенного внимания, с которым слушал доклады на совещаниях.

— Она говорит, что червяк ушел, — перевела я сверху.

— Я понял. Мы договорились, что он вернется после обеда.

— Ты договорился с червяком?

— Я владелец строительной корпорации. Я могу договориться с кем угодно.

Елена подняла голову, посмотрела на отца, потом на меня — и улыбнулась. Мамина улыбка — широкая, без оглядки, без стеснения. Улыбка человека, который еще не знает, что мир бывает жестоким, и поэтому улыбается ему целиком.

Мы назвали ее Еленой — и этот выбор не был мучительным, как я боялась. Саша предложил, и в его голосе не было ни вины, ни тоски — только спокойная уверенность человека, который наконец примирился с прошлым.

«Две Елены в моей жизни, — сказал он, когда она родилась, держа крошечный сверток в больших руках. — Одна научила меня любить. Вторая напомнит, зачем».

Максим стал крестным. Когда священник передал ему дочь — он держал ее так осторожно, будто она была из стекла, и смотрел с выражением, которое я видела у него впервые: не боль, не сложность, не внутренняя работа — а чистая, незамутненная нежность.

— Привет, мелкая, — сказал он тихо. — Я — твой брат. Буду учить тебя плохому.

— Не будешь, — сказал Саша.

— Буду, — сказал Максим. — Это моя обязанность.

Аня фотографировала их — щелкала камерой телефона, смеялась, плакала, говорила одновременно. «Максим, поверни ее к свету! Нет, другому свету! Подожди, у нее глаза закрыты. Открой глаза, малышка, тетя Аня хочет шедевр!»

Маргарита стояла в стороне и промокала глаза платком — уже третьим за час.

Паллиативный центр в Барселоне открылся весной. Я прилетала на церемонию — с Сашей и четырехмесячной Еленой, которая проспала весь перелет и проснулась с видом человека, который совершенно не впечатлен Средиземноморьем.

Центр был красивым. Нет — правильным. Белые стены, большие окна, веранда, по которой гуляли пациенты — медленно, под руку с медсестрами, щурясь от солнца. Внутренний сад — с апельсиновыми деревьями и фонтаном, тихий звук которого был слышен из каждой палаты. Комната тишины — круглая, мягкая, как кокон, с куполом, через который лился свет.

Я стояла в этой комнате — одна, пока Саша гулял с Еленой по саду — и думала о маме. О том, как она лежала в коридоре больницы, на узкой кровати у стены, и смотрела в потолок, покрытый пятнами. О том, как заслуживала другого — этого потолка, этого света, этой тишины.