Книга Отец моего бывшего, страница 52 – Ауриния Лавр

— Достаточно, чтобы я захотела познакомиться. Он сказал, что ты — самый честный человек, которого он знает. И самый упрямый.

Я посмотрела на Максима. Он отвел взгляд, но уголки его губ дрогнули.

— Это комплимент, — пояснил он. — В моем исполнении.

Мы сели на скамейку — все трое, потому что Аня не относилась к тем людям, которые чувствуют себя лишними. Она заполняла пространство собой — смехом, жестами, историями о своих картинах, которые она описывала руками, разбрызгивая кофе из стаканчика.

— Она художница, — сказал Максим, когда Аня отошла к пруду покормить уток. — Абстракция. Ничего не понимаю в этом, но ее картины... они как музыка. Чувствуешь, даже если не можешь объяснить.

— Ты влюбился, — сказала я.

— Видимо.

— Это хорошо, Макс.

— Знаю. — он помолчал, глядя на Аню, которая присела у воды и что-то говорила утке с такой серьезностью, будто та понимала. — Ева, я хотел сказать кое-что. Пока ты не уехала.

— Слушаю.

— Я был дерьмом. Не в том, что злился — злиться я имел право. А в том, как злился. Гледко, фотограф — это было низко. И я жалею.

— Ты уже говорил это.

— Говорил. Но не до конца. — он повернулся ко мне. — Я жалею не потому, что это было неэффективно. А потому что это было жестоко. По отношению к тебе и к отцу. Вы оба заслуживали того, чтобы я пришел и сказал в лицо — а не подсылал людей с камерами.

— Макс...

— Подожди. — он поднял руку — жест, унаследованный от отца. — Я не говорю, что принял. Еще нет. Но я... работаю над этим. Аня помогает. И психолог. И время.

— Время — хороший лекарь.

— Банально, но правда. — он усмехнулся — и в этой усмешке я увидела Сашу. Тот же уголок рта, та же ирония, та же скрытая нежность за броней. — Ева, позаботься о себе в Барселоне. И о нем — издалека. Он делает вид, что в порядке, но я вижу — он боится, что ты не вернешься.

— Я вернусь.

— Знаю. Просто... скажи ему это почаще. Он плохо верит словам — но твоим, кажется, верит.

Аня вернулась, мокрая по локоть, с восторженным рассказом о том, что одна утка «определенно понимала постимпрессионизм», и мы рассмеялись — все трое, и этот смех был, может быть, первым по-настоящему общим моментом за все эти месяцы.

Когда мы прощались, Максим обнял меня — коротко, одной рукой, неловко. Но обнял.

— Удачи, — сказал он.

— Спасибо, Макс. За все.

Он кивнул и ушел — с Аней, которая помахала мне через плечо и крикнула: «Привези мне каталонские краски! Они лучшие в мире!»

Я смотрела им вслед и чувствовала то, чего не ожидала, — легкость. Не облегчение — легкость. Как будто что-то тяжелое, что я несла на плечах месяцами, наконец сдвинулось с места.

Последний вечер перед отъездом.

Мы провели его в квартире на Остоженке — нашей квартире, как я наконец позволила себе думать. Мои вещи были собраны — два чемодана, ноутбук, папка с эскизами. Мамина фотография — в ручной клади, завернутая в шарф.

Саша приготовил ужин — не карбонару, а что-то сложное, с тремя видами соусов, на которое он потратил полдня. Мы ели, пили вино, говорили обо всем и ни о чем.

— Я оставлю кружку, — сказала я, кивнув на свою кружку с отбитой ручкой, которая стояла на видном месте в кухонном шкафу.

— Мамину?

— Да. Для удачи. Чтобы я точно вернулась.

Он посмотрел на кружку, потом на меня.

— Ты вернешься и без кружки.