Книга Отец моего бывшего, страница 44 – Ауриния Лавр

Но иногда — когда Саша возвращался после встречи с сыном и рассказывал, о чем они говорили — я чувствовала укол чего-то, похожего на тоску. Не ревность — скорее грусть по семье, которая могла бы быть, но пока не стала.

— Он спрашивал о тебе, — сказал Саша однажды вечером.

Мы сидели на балконе его квартиры — я наконец согласилась бывать там, хотя пентхаус на Остоженке по-прежнему вызывал у меня легкую клаустрофобию наоборот: слишком много пространства, слишком мало жизни в стенах.

— Что именно спрашивал?

— Как ты. Как работа. Про конкурс — видел публикацию в «Архитектурном вестнике». Сказал: «У нее талант. Этого не отнять».

— Это почти комплимент.

— Для Максима — высшая похвала. Он скуп на добрые слова — в этом весь в меня.

Я улыбнулась и придвинулась ближе. Его рука легла на мое плечо — привычным, уже знакомым жестом.

— Как думаешь, он когда-нибудь примет нас? — спросила я.

— Не знаю. Может быть — не так, как мы хотим. Может, никогда не будет семейных ужинов и совместных праздников. Но если он перестанет чувствовать себя преданным — это уже много.

— Мне хочется большего.

— Мне тоже. Но мы не можем заставить человека простить. Можем только дать ему причины захотеть этого.

Европейская стажировка маячила на горизонте — через три месяца, Барселона, год работы в бюро, которое проектировало больницы и реабилитационные центры по всей Европе. Возможность, о которой я мечтала с первого курса.

И проблема, о которой мы оба молчали.

Год. В другой стране. Вдали от Саши, от «Вектора», от всего, что мы строили.

Первой заговорила Лера — потому что Лера всегда говорила то, что все думали, но боялись произнести вслух.

— Ты поедешь? — спросила она, когда мы сидели в кафе, том самом на Покровке, где когда-то началась история с Максимом.

— Не знаю.

— Вот это и пугает. «Не знаю» от тебя — это всегда «да, но я боюсь последствий».

— Лер...

— Ева, послушай. — она отставила чашку и посмотрела на меня тем взглядом, который я знала пятнадцать лет, — прямым, честным, иногда жестоким. — Ты всю жизнь мечтала об этом. Строить, создавать, менять мир — твои слова, не мои. И теперь, когда мир наконец предлагает тебе шанс, — ты сомневаешься. Из-за мужчины.

— Не из-за мужчины. Из-за человека, которого люблю. Это разница.

— Разница в формулировке, не в сути. — она наклонилась ближе. — Ев, помнишь, что ты сказала мне после Игоря? «Никогда больше не буду строить жизнь вокруг мужчины». Помнишь?

— Помню. Но это другое.

— Чем?

— Тем, что Игорь требовал, чтобы я была меньше, чем могу. А Саша хочет, чтобы я была больше.

Лера замолчала. Откинулась на спинку стула, скрестив руки.

— Ладно, — сказала она после паузы. — Это хороший аргумент. Но ты с ним разговаривала?

— Нет.

— Почему?

Потому что боялась. Боялась, что он скажет «не уезжай» — и я останусь, и через год буду жалеть. Боялась, что скажет «поезжай» — и это будет означать, что ему все равно. Боялась любого ответа, потому что любой ответ менял нашу историю.

— Поговори с ним, — сказала Лера. — Сегодня. Не завтра, не через неделю. Потому что через три месяца нужно будет принять решение — и лучше принимать его вместе, чем в одиночку.

Я поговорила с ним в тот же вечер.

Мы сидели в моей квартире — на полу, как часто бывало, потому что диван был слишком мал для двоих, а кровать создавала соблазны, которым мы пока сопротивлялись. Вокруг — разбросанные эскизы, пустые чашки из-под кофе, его пиджак на спинке стула.