Книга Отец моего бывшего, страница 38 – Ауриния Лавр

— Между тобой и сыном?

— Да.

— Тогда он выберет. И тебе придется принять его выбор — каким бы он ни был.

— А если он выберет Максима?

Лера замолчала. Перестала жевать.

— Тогда ты будешь страдать. Какое-то время. А потом встанешь и пойдешь дальше, потому что ты — Ева Озерова, и ты это умеешь. — пауза. — Но, Ев?

— Да?

— Я не думаю, что он выберет Максима.

— Почему?

— Потому что мужчина, который перевел тебя в другой отдел, чтобы защитить от обвинений, нанял службу безопасности, чтобы найти папарацци, и каждую ночь пишет тебе до четырех утра — этот мужчина не уйдет. Он слишком далеко зашел.

Я хотела ей верить. Очень хотела.

Саша вернулся через три часа.

Я открыла дверь и увидела его лицо — бледное, осунувшееся, но не разрушенное. Скорее — опустошенное, как после тяжелой физической работы.

— Как? — одно слово, потому что на большее не хватало воздуха.

— Тяжело, — ответил он, входя в квартиру. Сел на диван, уронил голову на руки. — Но, может быть, впервые — честно.

— Рассказывай.

Он рассказал. Не все — некоторые вещи остались между ними, и я не настаивала. Но главное — рассказал.

Максим кричал. Впервые в жизни — кричал на отца. Обвинял его в предательстве памяти матери, в том, что он выбрал «девчонку на двадцать один год младше» вместо семьи. Говорил вещи, от которых, по словам Саши, хотелось провалиться сквозь землю — не потому что они были несправедливы, а потому что в каждом обвинении пряталась правда, вывернутая наизнанку.

«Ты не был рядом, когда она умирала. А теперь ты не рядом со мной. Ты всегда выбираешь кого-то другого — работу, деньги, а теперь ее. Кого угодно, кроме меня».

Саша слушал. Не оправдывался, не перебивал, не объяснял. Просто сидел и слушал, пока Максим не выдохся.

А потом сказал: «Ты прав. Во всем — прав. Я был дерьмовым отцом. Я пропустил твое детство, твою юность, твою жизнь. Я прятался за работой, потому что работа не задает вопросов и не требует чувств. И когда умерла мама — я спрятался еще глубже. От тебя, от мира, от себя. Семь лет я был мертвым — и ты это видел, и это тебя ранило, и я виноват».

«Но Ева — не предательство маминой памяти. Ева — это первый раз за семь лет, когда я захотел жить. И мама просила меня об этом — в последние дни, когда ты был в школе, а я сидел рядом с ней в больнице. Она сказала: живи. Не хорони себя вместе со мной. И я не слышал ее — семь лет не слышал. А потом появилась Ева — и я наконец услышал».

Максим молчал долго. А потом спросил — тихо, сломанным голосом двадцатишестилетнего мальчика, который все еще ждал, что отец обнимет его:

«А я? Ты меня вообще когда-нибудь любил?»

И Саша обнял его. Впервые за годы — по-настоящему обнял, не похлопал по плечу, не пожал руку, а прижал к себе и сказал:

«Каждый день. Каждый чертов день, даже когда не показывал этого. Особенно тогда».

Они просидели в ресторане еще час. Не кричали больше — разговаривали. О Елене, о детстве, о том, как Максим ненавидел пустой дом после школы и придумывал себе болезни, чтобы Маргарита осталась с ним на ночь.

Максим не сказал «я принимаю» — не сказал и «я отвергаю». Сказал: «Мне нужно еще время. Но я больше не буду действовать через Гледко. Это было... низко. И мама бы этого не одобрила».

— Это не победа, — сказал Саша, закончив рассказ. — Это перемирие. Хрупкое, ненадежное. Он все еще злится, все еще ранен. Но хотя бы разговаривает.