Книга Миссия в Неаполе, страница 63 – Иван Любенко

— Благодарю, но в этом нет надобности.

— Тогда вы уже можете вернуться к себе. Уборка, должно быть, закончена. Кофе прикажете принести в номер?

— Пожалуй, он ни к чему.

— Как угодно.

Вернувшись в комнату, Клим разделся и вскоре заснул.

Утро встретило его ярким солнцем и безмятежной синевой залива. В ресторане отеля, как и вчера, звенели столовые приборы и пахло свежесваренным кофе. Клим заказал кофе с молоком и сфольятеллу — хрустящую слоёную булочку с творожной начинкой. Он отломил кусочек, поднёс ко рту, но вкуса почти не почувствовал. Вся эта солнечная благодать, вид на море, изысканная еда — всё меркло перед одной картиной, неотступно стоявшей перед его мысленным взором: чёрная ладонь на дешёвой обёрточной бумаге — знак смерти.

II

Ардашев нанял экипаж у отеля, и тот покатил опять в сторону переулка Семи Скорбей к палаццо Монтесано.

На Виа Толедо у пекарни теснился народ. Там по-прежнему, как и во время посещения Неаполя великим беллетристом Александром Дюма, подавали горячие лепёшки с мелкой рыбёшкой, с сыром и помидорами со шпиком, и бог его знает, с чем ещё! Это была всё та же еда бедняков — сытная, дешёвая и пёстрая. Но рядом с ней уже воцарилась новая мода, рождённая в монарших покоях. «Маргарита»! Пицца, созданная как гимн патриотизма для королевы Маргариты — с триколором из томатов, моцареллы и базилика — совершила настоящий переворот. Она вознеслась из уличной толпы, став элегантной иконой, общепризнанной фавориткой, перед которой меркли все прочие, более грубые начинки.

Но Неаполь — родина не только пиццы, но и длинной пасты. И действительно, стоило экипажу свернуть в более узкий переулок, как перед Ардашевым открылась картина, подобная той, что он уже видел, когда взбирался на холм Вомеро. Воздух здесь был пронизан не горечью печного угля, а ароматом сохнущего теста. Длинные золотистые нити, развешанные на тонких жердях от дома к дому, колыхались на ветру, словно диковинные занавеси. Под этими съедобными гирляндами кипела жизнь: повара продавали дымящиеся порции прямо из котлов. Как и лепёшки, их ели тут же, на ходу, ловко подхватывая руками и с аппетитом заглатывая. Это была вторая душа города, не менее громкая и сытная, чем её соперница, но более древняя и основательная. Целые кварталы превратились в фабрики под открытым небом, а прозвище «макаронники» намертво прилипло к горожанам по всей Италии.

Четырёхэтажное палаццо Монтесано встретило Ардашева знакомым, чуть поблёкшим величием.

Клим расплатился с извозчиком и вошёл в дверь под вывеской «Антиквариат Монтесано».

Доменико сидел за конторкой как обычно: без сюртука, в жилетке и с закатанными рукавами. Он перекидывал костяшки счётов и что-то записывал в толстой бухгалтерской книге.

— Месье Ардашефф, — вымолвил он, поднимаясь, — контесса должна скоро воротиться, но я, как всегда, к вашим услугам.

— Смотрите, что у меня есть, — проговорил Клим и положил перед ним ту самую записку, брошенную ему в номер.

Итальянец отшатнулся от стола, а его глаза расширились от неподдельного ужаса.

— Нет… — прошептал он в растерянности. — Нет, нет, это невозможно… Откуда это у вас?

— Ночью в окно моего номера бросили камень, а к нему привязали вот это послание.

— Mano Nera… — выдохнул секретарь, переводя взгляд с записки на непроницаемое лицо Клима. Он опустился на стул и, обхватив голову руками, простонал: — Я знал! Я знал, что этим всё кончится! Вы должны уехать! Сию же минуту! Слышите? Спасайтесь, пока они вас не нашли и не зарезали в подворотне!