Книга Томас Тредд. Мёртвый ход, страница 13 – Роберт Гилберт

— Ваш покойный муж, – Томас поднял взгляд на вдову, – увлекался химией красок, не так ли?

— Он искал идеальный серый, – шепнула она. – Цвет лондонского тумана на рассвете. Томас взял увеличительное стекло, оправленное в кость.

— Он его нашел. Но ценой жизни вашего сына. Он указал на внутреннюю сторону крышки, где под бархатом скрывалась полая камера.

— Это не просто табакерка. Это миниатюрный распылитель. Каждый раз, когда валик вращается, исполняя свою печальную мелодию, зубцы гребня ударяют по тончайшим пластинам из губчатого таллия, пропитанного сулемой. Вибрация превращает этот сплав в тончайшую пыль – тот самый «пепел», что вы находили на подушке. Томас извлек одну пластину. Она рассыпалась под его пальцами в серую муку.

— Эрик вдыхал этот «лондонский туман» каждую ночь. Музыка убаюкивала его сознание, в то время как металл входил в его легкие, оседая там навсегда. Это не болезнь, мадам. Это скульптура. Ваш муж хотел запечатлеть красоту увядания в самом дорогом, что у него было. Вдова пошатнулась, прижав перчатку к губам.

— Он говорил… что эта мелодия сохранит чистоту души нашего сына.

— Смерть – самая большая чистота, – Томас захлопнул табакерку. Звук был коротким и окончательным. – Но в этой лавке мы предпочитаем жизнь, какой бы пыльной и несовершенной она ни была. Он убрал золотую ловушку в ящик, обитый свинцом.

— Увезите мальчика к морю. Пусть он слушает шум волн – в них нет ничего, кроме соли и правды. Когда женщина ушла, Томас долго сидел в темноте. В 1893 году искусство часто требовало жертв, о которых не писали в программках. Он знал: самые красивые мелодии – те, что звучат в тишине, не отравленной человеческим гением.

Вещь: Изящество формы – лишь фасад для бездны, если за ним стоит воля творца, подменившего любовь одержимостью. В мире Томаса даже колыбельная может оказаться реквиемом, запертым в золотую клетку.

Январь 1893 года выдался прозрачным и хрупким. В лавку Томаса, где каждый шорох казался падением песчинки в часах вечности, вошла женщина. Её лицо, скрытое густой вуалью, напоминало античную маску, застывшую в немом крике. В руках она бережно несла овальное зеркало в тяжелой раме из черного дерева, инкрустированного перламутром.

— Оно крадет мой свет, Томас, – её голос был едва слышным шелестом сухих трав. – Каждое утро, заглядывая в него, я вижу, как мои черты становятся всё более размытыми, а тени под глазами – глубокими, словно колодцы. Врачи винят меланхолию. Но я чувствую, что зеркало смотрит на меня дольше, чем я на него. Томас принял вещь. Стекло было безупречно гладким, но в глубине его таилась странная, сиреневая муть, не свойственная обычному серебрению. Старик не стал любоваться своим отражением. Он достал узкую кварцевую лампу и направил луч под острым углом к поверхности.

— Зеркало – это граница, – проскрипел он, надевая перчатки из кожи летучей мыши. – Но ваша граница, сударыня, кажется, начала просачиваться внутрь.

Он не стал разбирать раму. Вместо этого он взял каплю эфирного масла и нанес её на стекло. Масло не скатилось, а мгновенно впиталось, оставив на поверхности крошечный, радужный ореол, который начал медленно пульсировать.

— Амальгама, – выдохнул Томас, поднося к зеркалу магнитный маятник. – Но не из ртути и олова.