Книга Без страха и упрёка 3, страница 35 – Андрей Земляной

— Фельфебель, после третьего залпа запросите у наблюдателей уточнение, а ветер проверяют после каждого выстрела, потому что за утро он уже дважды менялся и расходовать боезапас впустую я не собираюсь, — приказал он телефонисту, отступая в сторону, чтобы не мешать подносчикам.

До Ленинграда было далеко, и город давно превратился для людей батареи в набор цифр: дальность, азимут, поправка и расход снарядов. При ясной погоде на горизонте иногда удавалось различить грязноватую полосу дыма, но сегодня низкая облачность закрывала всё, поэтому артиллеристы спокойно стреляли по цели, которую большинство из них никогда не видело собственными глазами.

Позицию оборудовали ещё осенью, четыре тяжёлых орудия разнесли достаточно далеко друг от друга, между площадками проложили ходы сообщения, погреба углубили и усилили брёвнами, сами площадки окружили мощными брустверами, командный пункт вынесли в сторону, а для расчётов приготовили перекрытые щели и несколько землянок. Русские район батареи давно знали и регулярно пытались его накрыть, однако даже удачный налёт редко давал больше нескольких убитых, оборванной связи и разбитых машин, потому что для уничтожения тяжёлой пушки требовалось либо прямое попадание, либо очень близкий разрыв, а пока противник добивался нужной точности, люди уходили в укрытия и уцелевшие орудия продолжали стрелять.

Именно поэтому одинокий бомбардировщик, появившийся между облаками почти точно над позицией, сначала вызвал у Крамера не страх, а привычную досаду, на бессмысленную суету. Зенитчики открыли огонь, однако бомбардировщик не маневрировал и продолжал идти тем же курсом, словно батареи под ним вообще не существовало.

— Расчётам уйти в укрытия, орудия оставить и не изображать из себя героев! — крикнул Крамер, увидев, как командир второго расчёта всё ещё задерживается у затвора.

Люди побежали к траншеям, а через несколько секунд от самолёта отделилась одна тёмная точка, настолько одинокая, что капитан Шмидт уже у входа в перекрытый ход даже обернулся.

— Они действительно решили уничтожить всю батарею одной бомбой?

— Когда упадёт, можете спросить у русских, на что они рассчитывали, — ответил Крамер, торопя его вниз.

Бомбу больше никто не видел, а почти в середине позиции раздался странно негромкий хлопок, совершенно не похожий на разрыв тяжёлого боеприпаса: вверх не поднялся столб земли, снег не взлетел огромным фонтаном, зато над площадкой начало быстро расползаться сероватое облако, почти не уходившее по ветру.

Крамер успел подумать, что бомба не сработала, прежде чем облако вспыхнуло.

На советском наблюдательном пункте сначала увидели вспышку, а уже потом пришёл звук, заставивший дрогнуть стёкла в закрытой раме. Подполковник Баранов оторвался от стереотрубы только после того, как огненный шар исчез, а над немецкой позицией поднялась смесь дыма, снега и мелкого мусора.

— Время отметьте и наблюдателей не торопите, потому что сейчас нам важнее результат, чем первые впечатления, — произнёс он, снова прильнув к окулярам.

До налёта немецкая батарея стреляла примерно раз в две-три минуты, однако прошло сначала пять минут, затем десять, а очередного выстрела всё не было. Телефонист несколько раз связывался с передовыми постами и наконец сообщил, что движения возле орудий не наблюдают, хотя сами пушки с расстояния выглядят почти целыми.