Книга Надежда и отчаяние, страница 56 – Егор Букин

Признаюсь, я был поражен, удивлен и рад, встретив человека с такой же судьбой, как у меня. Но я точно видел, что эта девушка все равно совершенно другая – она не сломалась, она еще на что-то надеется, она еще веселая и жизнерадостная, в то время как я уже давно перестал на что-то надеяться на все сто процентов, ибо это невозможно с моей стороны. Она практически не пьет, не курит, не принимает успокоительное. Она другая. Потому я задался вопросом: «Как, как может она, столько страдавшая, вот так сидеть и улыбаться?» С одной стороны, я понимал и даже был уверен, что между нами не может быть ничего общего окромя детства, что мы с ней с разных планет, из разных жизней, но с другой стороны, я чувствовал такую невероятную близость с ней, что даже и описать не могу. Я настолько проникся ее рассказом, настолько мне жалко стало, что я чуть ли не плакал сидел. Но я почему-то чувствовал, что не должен сейчас ее успокаивать, ведь она и без того была спокойна. Да и чем здесь помогут слова? Это одна из тех ситуаций, когда твое выражение лица, твой взгляд говорят и помогают человеку куда больше чем тысячи успокоительных и сочувственных слов. Я не стал посвящать ее в подробности моего детства, ибо, во-первых, мне не хотелось вообще его и ее вспоминать и, во-вторых, я не любил, когда меня жалеют. Вернее, не то чтобы не любил, я просто не знал, какого это и потому никогда особо не просил этого. Я просто не знал, как на это реагировать. В детстве на меня лишь кричали, мол, зачем ты плачешь, будь мужчиной и так далее и так далее, но никогда не жалели, отчего потребность в этом, наверное, отпала.

Затем мы перешли на разговоры о литературе, как современной, так и классической, после перешли на музыку, и закончили наконец парочкой фраз о природе. Часа полтора с лишком длилась беседа, неторопливая и разнообразная. Я даже уже и не помню, когда так много говорил вживую. Вообще я так устроен, что мне проще вести эпистолярную беседу, нежели живую, да и вообще на письме я выражаюсь куда красивее, увереннее и правильнее, чем на улице, но сейчас все получалось как нельзя лучше. Удивительно!

Время уже приближалось к восьми вечера. Даше нужно было уходить, я вызвался ее проводить. Я сказал Щеголеву, чтобы он меня не ждал, и мы с ней ушли; она жила неподалеку.

На улице уже давно стемнело; несколько звезд теснились в небе. Ночная прохлада очень освежала; на душе легко. Фонари освещали наш путь. Мы шли молча, уже вдоволь наговорившись в парке. Теперь уже не возникало какой-то неловкости из-за этого; мы просто молча шли. Вдруг где-то в стороне послышался грохот, от которого она вздрогнула и машинально всем телом прижалась ко мне, схватив меня под руку. Я и сам вздрогнул от неожиданности. Мы остановились. Я только и успел промямлить что-то вроде «а…э-э…». Щеки вдруг запылали, а к горлу подступил ком, мешавший говорить слова. Лишь через несколько секунд она повернула голову от темного переулка, где раздался звук, и поняла ситуацию. Она быстро отстранилась на давешнее расстояние, тоже, кажется, покраснев. Смущенная, она выглядела еще очаровательней. А я всегда любил в женщинах скромность и некоторую застенчивость. Ничто не красит женщин так, как скромность. «Ой, извиняюсь», – тихо сказала она. Из переулка показался кот с каким-то объедком во рту и убежал прочь в сторону. Мы переглянулись и посмеялись.