Книга Ещё не люди, страница 168 – Михаил Булыух, Михаил Тут

Я очистил раны настолько, насколько позволяли вода, пальцы и возмущённая мать, разжевал несколько листьев и осторожно распределил зелёную массу по наиболее повреждённым местам. Детёныш вскрикивал при каждом прикосновении, а самка терпела ровно до того момента, когда я закончил. После этого она немедленно наклонилась и начала слизывать кашицу с плеча.

Когда я отодвинул её морду, самка недовольно рявкнула, снова потянулась к ране и получила от меня такое же движение. Я позволял ей держать малыша, вычищать шерсть на голове и животе, прижимать его к себе, но стоило языку приблизиться к обработанным местам, как вмешивался. Через некоторое время она уже заранее следила за моей рукой и раздражённо показывала зубы, будто прекрасно понимала, какую именно часть нормальной материнской работы я ей запрещаю.

К ночи детёныш устал настолько, что перестал вырываться, однако боль всякий раз будила его, когда тело меняло положение. В сумке оставался маленький кусок высушенной сердцевины растения, которое в очень малом количестве заметно успокаивало и притупляло боль. За многие жизни я научился относиться к подобным средствам осторожнее, чем в первые века собственного врачевания, поэтому отломил совсем немного, размочил во рту и дал малышу проглотить вместе с пережёванным плодом.

Малыш не уснул мгновенно: сначала просто перестал метаться, потом всё реже поднимал голову на звуки и через какое-то время обмяк у матери на животе уже не от слабости, а от нормального сна. Самка ещё несколько раз попыталась добраться до зелёных нашлёпок, но, когда детёныш перестал скулить, напряжение в её теле постепенно ушло. Большую часть ночи я просидел рядом и каждый раз просыпался окончательно, стоило услышать влажный звук языка возле раненого плеча.

Утром малыш оставался слабым и почти не цеплялся сам, зато смотрел на мать и возмущался, когда она меняла положение. Раны не превратились за ночь в чудесно здоровую кожу; края были отёчными, одна глубокая отметина на боку выглядела особенно плохо. В следующие дни мать носила его почти постоянно, а я несколько раз менял листья и следил, чтобы воспаление не усиливалось. Через пару недель он снова начал сам тянуться за пищей и однажды попытался укусить меня за палец, когда я полез к зажившему плечу. После этого я перестал лезть к нему без явной необходимости.

4

Плавание продолжало приносить пользу задолго до того, как стало опасным. После очередного подъёма воды один из старых рукавов отрезал небольшое плодовое дерево от привычного подхода. Взрослые полезли вдоль берега к месту, где кроны соприкасались, а Белогубая спустилась к воде, посмотрела на меня и поплыла напрямую; Надрез бросился следом почти сразу, а Чернолобый вошёл последним. Через несколько минут трое молодых уже ели, пока остальным приходилось обходить протоку по деревьям.

Особенно убедительный случай произошёл без моего участия, когда Чернолобый кормился на ветке над глубокой водой, мокрая кора ушла из-под стопы и он сорвался вниз. Я находился на соседнем дереве и успел только переместиться к краю, прежде чем молодой вынырнул, развернулся к ближайшим корням и сам добрался до них. Он выбрался, отряхнулся и через короткое время вернулся к еде. Если бы такое случилось несколькими годами раньше, я прыгнул бы за ним; теперь помощь была не нужна.