Книга Чужое лицо, страница 47 – Михаил Тут

— Дядь! — снова крикнул Нечай.

Этот крик остался на заставе.

Конь проломился через кусты и понёс в лес не разбирая дороги. Ветки били по лицу, шлем съехал на глаза, платок сорвало с подбородка. Я пытался развернуть его обратно, но он уже ничего не слышал. Голоса за спиной становились всё тише, пока не остались только стук копыт, хрип коня и боль в боку.

Леонтий двигался рядом, не касаясь снега.

— Он живой.

— Кто?

— Тот, которого ты задел копьём. Я видел, как он встает.

— Знаю.

Метка была пустой. Последний запасной удар сердца ушёл на то, чтобы копьё сероусого не вошло мне в грудь.

Конь пробежал ещё с полверсты и остановился в ельнике. Его трясло. На боку тянулась длинная ссадина, но хуже была передняя правая нога: он ставил её осторожно и сразу поджимал.

Я не слез, а сполз. Ноги не держали. Уцепился за ствол, переждал тошноту, потом сел прямо в снег. Рана на боку оказалась длинной, но неглубокой. Я прижал к ней кусок ткани и перетянул ремнём. Кровь пошла медленнее.

Хотелось сразу вернуться пешком. С ножом, сулицей и пустой меткой, да и черт с ней. Ворваться обратно, зарезать хоть одного, а там, пополнив знак, уже посмотреть, кто кого. Но я задавил в себе эту глупость.

Я сидел в снегу и слушал.

Погони не было. У стражников остались сани, кони, железо на них, трое пленников и два раненых товарища. Им пока хватало забот и без меня.

Коня я привязал слабо, чтобы мог дотянуться до веток и снега, снял сумку и часть попоны. Сулица осталась на месте. Проверил дважды, будто она могла потеряться сама, по собственной воле спрыгнув с моей спины.

К заставе я вернулся уже в темноте. Шёл по кустам, ступал в старые следы, часто останавливался, потому что бок тянуло, а в глазах иногда темнело, то ли от боли, то ли от ярости, то ли от страха. Во дворе горели два костра. У бревна стояли четверо, ещё двое ходили вдоль частокола, собака лежала у конуры, но головы не опускала. После моего налёта подняли всех.

Наши сани стояли раскрытые. Сено вывалили на снег, рядом сложили найденную одежду, ремни и окровавленный плащ. Ждана, Буряя и Нечая во дворе не было.

За избой стоял низкий сруб без окон. Дверь была заперта снаружи толстой жердью. Рядом сидел часовой, вытянув ноги в смешных великанских валенках к маленькому костру. Шапку надвинул на глаза, но не спал, руку держал на копье.

Изнутри донёсся кашель, потом хриплый голос Ждана:

— Нечай, слышишь?

— Слышу.

— Не спи.

— Я не сплю.

— Врёшь. Я слышу, как сопишь. Заснешь - замерзнешь. Здесь же холоднее, чем на дворе… изверги, еще и одежу отобрали… Эй, вы! Хот мальцу тулуп верните! Околеет же!

Буряй глухо велел подвинуть мальчишку к себе. Ждан прошипел, что у него руки связаны, но всё же зашевелился. В холодной заскрипели доски, Нечай тихо заскулил от боли. Буряй приказал терпеть молча, Ждан тут же назвал его дубиной и напомнил, что перед ним ребёнок.

— Знаю, — буркнул Буряй.

— Тогда не рычи. Твоя злость сейчас не поможет.

— Я не на него злюсь!

Я лежал в снегу, сжимал рукоять сулицы и считал людей. Часовой у двери. Двое у ближнего костра. Четверо у бревна. Остальные в избе. Если убрать часового, снять жердь и открыть дверь, Буряй, может, ещё сможет кого-нибудь снести, даже со связанными руками. Ждан едва стоит, Нечай маленький и быстрый. До леса недалеко.