Книга Чужое лицо, страница 170 – Михаил Тут

— Где их держат?

— В подвале под большим домом. Туда ходили с едой. Дверь снаружи запирают, но внутри тоже кто-то есть. Я слышал мужские голоса.

— Собаки?

— Две. Одна старая, почти не встаёт. Вторая молодая и злая. На цепи, но цепь длинная. К боковому входу подойти даст, к двору — нет.

Я прислонился плечом к стене. Семь часовых на трёх входах, ещё пять-восемь внутри, собака и как минимум трое велесовичей. Даже если взять десяток, пришлось бы объяснять, кого мы спасаем и почему действуем тайно от сотника. А после первой же стычки охрана успеет предупредить людей в подвале.

— Если ударить сразу с трёх сторон?

— Часовых можно снять. Потом собака заорёт. Если её первой убить, люди услышат. Если не убить — тоже услышат. А как услышат, те, что в подвале, приставят ножи к женщинам.

— Значит, надо вырезать как можно больше тихо, а потом брать главного живым.

— Можно и так.

Леший снова улыбнулся, но веселья в лице не было.

— Только тебе людей не хватит.

Мне тоже так казалось. Десяток брать нельзя. Просить сотника — ещё хуже. Старым боярам после смерти Доброгоста я доверял не больше, чем его людям. Каждый из них мог признать во мне княжича, союзника, угрозу или выгодный товар — в зависимости от того, что лучше для него самого.

Нужны были люди, которые не станут спрашивать, почему простой наёмник спасает двух знатных женщин. Люди, способные подкрасться к часовому и перерезать ему горло прежде, чем тот вдохнёт для крика. Они могли оказаться трусами, убийцами и предателями, но времени выбирать между хорошими и плохими уже не оставалось.

— Ты куда? — спросил Леший, когда я отдал ему пустую миску.

— За людьми.

— За какими?

— За теми, которых нормальные командиры в отряд не берут.

Леший облизал ложку и сунул её себе за пазуху.

— Тогда к Вьюну.

— Ложку верни.

Он посмотрел на меня с искренним возмущением.

— Так она же твоя.

— Именно.

— Жадный ты стал.

Ложку он всё-таки отдал.

К Вьюну я пошёл один. Лешего оставил у казармы: пусть доест чужой хлеб, поспит и не мелькает рядом, пока я собираю людей для тайного штурма. Чем меньше связей увидят между нами, тем лучше.

Своих брать было нельзя. Я был десятником, Рябой — моим помощником, и каждый человек из десятка подчинялся мне не за деньги на одну ночь, а на службе. Стоило повести их к усадьбе — пришлось бы объяснять, кого мы спасаем, откуда я знаю о пленницах и почему действуем втайне от сотника. Даже если бойцы промолчали бы сегодня, завтра кто-нибудь проговорился бы в бане, у костра или после второй кружки.

Косарь прежде, возможно, пошёл бы со мной без лишних вопросов. Теперь он лежал с перебитым лицом: стрела разорвала язык и нёбо, и лекари ещё не знали, сможет ли он вообще есть без мучений. Говорить как прежде он уже не сможет. Спрашивать его совета было бессмысленно и жестоко, а втягивать в дело — просто невозможно.

Оставался Вьюн.

Я знал, где его искать. После того как он вошёл в десяток, место его не изменилось: казарма, двор, поручения, редкие отлучки с разрешения. Только сейчас его не оказалось ни у оружейной стены, ни возле конюшни. Один из бойцов сказал, что Вьюн ушёл к нужнику, другой — что видел его у поварни. Нашёлся он в конце концов за сараем, где сидел на перевёрнутом ведре и пытался продать Гриде ременную пряжку.