Книга Чужое лицо, страница 157 – Михаил Тут

Я устал.

Очень.

После двух ночей без нормального сна, после ведьм, боярина, тараканов, Меринки, горящего дома и этой головы в мешке у меня не осталось сил играть в лесные пляски.

— Останься, — сказал я.

Леший застыл.

Потом медленно расплылся в улыбке.

— Нечай просит?

— Нечай покупает.

Улыбка исчезла.

— Покупает, — повторил он, будто слово было тухлым. — Леший не собака. “К ноге, дед”. Фу.

— Ты сам сказал: долг закрыт. Значит, дальше нужна новая плата.

— Серебром? — спросил он подозрительно и сразу отпрянул, хотя я даже не двигался.

— Если надо.

Леший взвился.

Не метафорически. Он подпрыгнул, ударил пятками в снег, затряс руками, зашипел так, что из соседнего сарая взлетела сонная птица.

— Убери белую гниль! Лунную падаль убери! Не суй Лешему мёртвый блеск! Серебро пальцы грызёт, кости ноют, зубы скрипят! Люди любят: звенит, значит, чистое. Дураки! Оно руки помнит. Жадные. Мокрые. Мёртвые. Фу!

— Я ещё ничего не достал.

— Думал достать.

— Ты теперь мысли нюхаешь?

Он гордо выпрямился.

— Леший нюхает всё.

Леонтий тихо сказал:

— Серебро само по себе не зло.

Леший тут же повернулся к нему.

— А нож сам по себе траву косит.

Леонтий не ответил.

Спорить с Лешим было трудно. Не потому что он был прав, а потому что он уходил под землю и вылезал сбоку. Как мышь. Только мерзкая.

— Тогда что? — спросил я. — Лес я уже обещал.

Леший вдруг стал серьёзным.

Не полностью. У него серьёзность всегда торчала из-под кривлянья, как нож из рваного рукава. Но голос изменился.

— Лес потом.

— Если я доживу.

— Когда, — сказал он.

— Если.

— Леший слышал “когда”. Князья любят путать. Лес потом. От кривой берёзы до гнилого болота. От ручья с красным камнем до трёх сосен. Леший помнит.

— Помни.

— Помнит. Но лес потом. Сейчас Леший дырявый.

Он ткнул себя в грудь костлявым пальцем.

— Ведьма кусала. Тараканы жрали. Пауки бежали. Леший себя собирал по щелям. Тут пусто.

Палец постучал по груди.

Тонко.

Будто по сухой доске.

— Что тебе надо сейчас?

Леший наклонил голову.

— Год придёт — человек придёт.

Я посмотрел на него.

— Повтори.

Он заулыбался. Радостно, гадко, почти по-детски.

— Пока Нечай дышит — раз в год живой. Тёплый. Целый. Леший берёт. Нечай не смотрит. Не спрашивает, куда крик ушёл. Не спрашивает, что в земле выросло.

Леонтий сразу сказал:

— Нет.

Леший даже не повернулся.

— Покойник не платит. Покойник молчит.

— Человек не может быть платой.

— Может. Люди всем платят людьми. Князья — войной. Боги — мором. Бояре — крестьянами. Попы — словами, чтоб потом другие умирали. Леший честный: один в год.

— Это не честность.

— Это счёт.

Я молчал.

Потому что если открыть рот сразу, можно было сказать что-то слишком правильное. Или слишком страшное.

Леший ждал.

Не спокойно. Он ёрзал, чесал плечо, щёлкал зубами, срывал со шубы репейник, подбрасывал его на ладони, ловил ртом, выплёвывал. Но ждал.

Я спросил:

— Любой?

Леонтий резко повернулся ко мне.

— Всеволод.

Я не посмотрел на него.

— Любой? — повторил я.

Леший довольно закивал.

— Любой. Живой. Лучше злой. Злые крепче. Дольше гнутся. Хорошие быстро ломаются, скучно.

— Очень располагаешь.

— Леший старается.

Леонтий шагнул ближе.

— Ты сейчас не выбираешь злодея. Ты выбираешь право назвать человека кормом.

— А если он уже сам кормил других? — спросил я. — Если резал, насиловал, продавал детей, жёг дома? Если он такой же, как Доброгост, только хуже и без хорошей скатерти?