Книга Чужое лицо, страница 156 – Михаил Тут

Я потрогал перстень через ткань.

— О родне.

Леший оскалился.

— Нечай нашёл новых своих?

— Не нашёл.

Пока.

Лёд под ногами тихо хрустнул.

Я пошёл дальше.

В Меров мы возвращались не как победители.

Победители, если верить песням, идут прямо, несут добычу высоко, улыбаются девкам и пахнут славой. Мы шли боками, огородами, через февральскую грязь, с мокрыми сапогами и головой боярина в тряпке.

Голова была моя.

Ну как моя. Принадлежала она раньше Доброгосту, потом топору, потом скатерти, потом мешку, а теперь временно мне. Очень насыщенная жизнь у головы вышла под конец. Даже обидно, что тело не участвовало.

Леший шёл впереди.

После ведьм он стал меньше. Не сильно, но заметно. Будто его кто-то выжал, как мокрую тряпку, да ещё ногой придавил. Шуба на нём болталась, борода казалась длиннее лица, руки торчали из рукавов сухими сучками. Он всё равно двигался быстрее меня: криво, боком, подрагивая, иногда припадая на одну ногу, иногда вдруг перепрыгивая через сугроб так легко, будто под снегом у него были свои тропы.

Леонтий плыл рядом и молчал.

Это было самое громкое молчание ночи.

За спиной, за Меринкой, догорала усадьба Доброгоста. Там сейчас бегали люди, таскали воду, орали, искали хозяина, проклинали огонь и, возможно, находили в горнице то, что лучше людям не находить. Обугленные кости ведьмы. Пятна, где шевелились тараканы. Следы мёртвых стражей, которые некоторое время ходили после смерти. Хороший дом был. Наверное.

Дом не виноват.

Но дома вообще редко виноваты. Дома просто горят за хозяев. Люди тоже.

К городу мы подошли, когда небо над крышами стало серым. Ещё не рассвет, но уже конец ночи. Самое мерзкое время. В темноте человек хотя бы честно не видит, во что вляпался. На рассвете всё становится видно, и жизнь начинает требовать объяснений.

Объяснений у меня не было.

Была голова в мешке.

В город вошли не воротами. Леший вывел к старому тыну у нижнего склада, ткнул пальцем в чёрную дыру под сгнившей доской и довольно зашипел:

— Меров пузо чешет. Тут все лазят. Крысы, бабы, воры, стража. Теперь княжич с капустой.

— Это не капуста.

— А пахнет хуже.

Он полез первым. Я — за ним. Мешок зацепился за щепу. Я дёрнул, внутри что-то глухо стукнуло.

— Аккуратней, — сказал Леший.

— Ему уже всё равно.

— Тебе не всё равно. Голова нужна с языком. Без языка только зубы щёлкать будет.

— Он мёртвый.

Леший обернулся в дыре, глаза жёлто блеснули.

— Мёртвые тоже портятся, Нечай. Живые думают, только им можно.

Я промолчал.

Мы выбрались между складом и пустым сараем. Снег там был чёрный, утоптанный, с коркой льда. Пахло мочой, дымом, плесенью и городом. Хорошее место для новой сделки. В моей жизни важные решения почему-то редко принимались за чистым столом.

Леший остановился.

Присел на корточки.

Потом вскочил.

Потом опять присел.

Потом вытащил из бороды какую-то соломинку, понюхал, съел и наконец сказал:

— Узел хрясь.

— Что?

Он щёлкнул пальцами у меня перед лицом.

— Долг. Леший Нечая тащил. Ведьм кусал. Пауками сыпался. Голова целая. Узел хрясь. Развязался.

— И?

— И Леший может в лес. Мыши без Лешего жиреют. Вороны врут. Корни скучают. Изба без хозяина дурнеет.

Он подпрыгнул на месте, будто хотел уйти сразу, но не ушёл. Посмотрел на меня. Не как человек, ждущий просьбы. Как зверёк, который уже знает, где под лавкой лежит кусок сала, но хочет, чтобы его позвали.