Книга Чужая стезя, страница 94 – Михаил Тут

Он закашлялся. Кровь потекла по подбородку.

— Таким следом... только слепого не привести…

— Ты присягал Меровичам.

— Слова... живым. Кость... Моране.

— Курганы должны были убить нас?

— Держать. Болезнь дозреет... Морана сама возьмёт…

Больше он ничего сказать не мог, только булькал кровью.

Я ударил ножом в его сердце. Он так и так умрет, а моему знаку не повредит запас смертей. Радим выдохнул. Знак принял смерть, как положено. Значит, снова заработал.

Я взял торо. Нужно было рубить головы мертвым. Микула уже не спорил. Просто, когда я поднял топор, он отвернулся. Потом заставил себя повернуться обратно. Волхв, если он настоящий волхв, должен смотреть в глаза своим страхам.

Мои руки дрожали не от жалости, а от усталости и морального истощения. И от того, что я понимал: если оставить тела целыми, Морана может сделать с ним то, что уже делала с другими. А Немир заслужил посмертный покой.

Леонтий стоявший рядом одобрительно кивнул.

— Лучше так. Рая небесного ему не видать, но и дьяволица языческая его не получит.

Я кивнул и ударил. Потом я рубил голову Радиму. Уже без всяческих сантиментов.

Сани было уже не спасти. Полоз сломан, борт треснул, ось ушла. Лошадь лежала рядом и не дышала. Череп с шеста валялся в снегу, забитый белым и красным. Из их обломков сложили костёр и положили Немира в середину. Радима — отдельно, на край, без почёта. Пусть обгорит как сумеет, остальное весной само сгниет.

Микула попытался сказать что-то над Немиром.

— И-именем Р-рода...

Речь не слушалась. После того удара по голове, заикание все еще не прошло, хотя парень и тренировался постоянно. Он сжал кулаки, из разрезанной ладони снова выступила кровь.

— П-пусть...

И всё. Слова будто отказывались выходить из его горла.

Тогда Леонтий прочел целую проповедь или длиннющую молитву над телом. Правда мы с Микулой совсем ничего не поняли, потому что говорил он на своем языке. Но Микула все равно благодарно кивнул, а мертвому Немиру, полагаю, было пофиг.

Я поджёг сани. Сухое дерево занялось быстро. Огонь пошёл по полозьям, борту, старым ремням. Дым поднялся прямо, потом ветер потянул его к курганам.

Череп у костра стукнул зубами от жара. Я поднял его, подумал и положил в огонь. Хватит. Череп больше не предупредит никого и никого на нас не наведет. Когда костёр догорел, мы собрали то, что могли унести. Много осталось: мука, овчины, часть оружия, часть трав, хоз инвентарь.

Кобыла Радима стояла неподалёку. Не ржала, не била копытом, не смотрела на курганы.

— Хорошая лошадка, - сказал я и похлопал ее по шее. Лошадь покосилась на меня черным глазом и всхрапнув тряхнула гривой. Ну, хоть не укусила, и то хлеб.

Микула сел впереди. Я — сзади, держа его одной рукой, а повод второй. Леонтий шёл рядом. Теперь старые курганы были для нас безопасны, и мы пошли на прямик. До Перводрева оставалось меньше двух дней пути.

Костяной знак Мораны Микула бросил в раскрытый курган перед уходом. Земля под ним просела и сомкнулась.

Уже вечером, когда курганы остались за спиной, Микула полез в карман за сухой тряпкой для все еще кровящей ладони. Медленно вынул руку. На ладони лежал костяной знак.

Тот самый, только чистый. Белоснежно белый, без малейших следов крови. Лишь в самой глубокой борозде темнела тонкая чёрная нить.