Книга Чужая стезя, страница 36 – Михаил Тут

Я ткнул сулицой в пасть, получил удар лапой по древку, сулица вылетила из рук и я понял, что так скоро останусь и вовсе без оружия.

Волк прыгнул снова. Я бросил ему в морду снег с грязью и кровью. Он моргнул. Мне хватило. Топорик рыжего вышел из-за пояса и ударил снизу. По челюсти. Кость хрустнула. Волк отскочил, мотая башкой, а я едва удержался на ногах.

Третий шёл на Микулу.

Серошапый бросился наперерез. Хорошо бросился. Молча, по-деловому, как человек, который понял: потом может не наступить. Дубинка ударила волка по морде. Зверь вильнул, зубы клацнули у самого плеча Микулы, и тут же второй волк ударил серошапого сбоку.

Не укусил. Сбил. А потом уже укусил. В горло.

Серошапый забился ногами, снег под ним сразу стал красным. Микула дёрнулся.

— Не смотри! — рявкнул я.

— Он...

— Делай! Ну то!!! Что делаешь!

Микула зажмурился и положил ладони на нитку. Он начал шептать. Слов я не разобрал. Не заклинание. Не молитва. Скорее спор ребёнка с закрытой дверью.

Рыжий зарезал волка, который держал худого. Он навалился на зверя всем весом, давил, резал и хрипел, пока волк не перестал рваться.

Худой отполз, оставляя тёмную полосу.

— Встать можешь? — спросил я.

— Пошёл ты...

— Значит, можешь.

Он встал.

Волки ударили второй раз. Теперь сразу пятеро. Вот тут бой кончился и началась работа мясника. Не было красивых движений. Только зубы, снег, пар, кровь и чужие тела, которые лезут к твоему горлу. Я рубил топориком по мордам и лапам. Не убить — остановить. Не остановить — хотя бы сбить прыжок. Один волк схватил меня за рукав и рванул; ткань пошла, кожа под ней тоже. Я ударил его лбом в нос, почувствовал, как что-то хрустнуло — у него или у меня, не понял.

Рыжий стоял рядом, матерился сквозь кровь и резал всё, что подходило близко. Он держался лучше, чем должен был. Злой был. Злость иногда заменяет суставы. Но ненадолго. В каждый рукав вцепилось по три зверя, еще один прыгнул сзади, заваливая бородача в снег.

Худой упал третьим.

Волк прыгнул ему на грудь. Худой успел всадить сулицу зверю в бок, но второй волк взял его за лицо. Крик оборвался сразу. Даже хорошо. Некоторым смертям крик только мешает.

Лютша ударил камнем волка по лапе.

Бесполезно.

Но храбро.

Зверь повернул к нему морду. Я метнул топорик.

Плохо. С усталости, одной рукой, через плечо рыжего. Но попал обухом в бок волчьей головы. Волк пошатнулся, и Лютша отполз к Микуле, бормоча что-то похожее на молитву, хотя до этого я не замечал в нём набожности.

Микула шептал громче. Красная нитка под его ладонями лежала на снегу. Снег вокруг неё таял тёмной кашей. Мальчишка дрожал всем телом, но ладоней не убирал.

Волки начали выть. Не по одному. Вместе. Один длинный вой через двадцать глоток. Микула согнулся, будто звук ударил его под рёбра.

— Не ваши, — прошептал он.

Я едва услышал.

— Не ваши...

Вожак поднял голову. В его глазах не было злости. Там было чужое внимание. Кто-то смотрел через зверя. На Микулу. На нитку.

На нас всех, стоящих в крови.

Серошапый уже не двигался. Худой тоже. Лютша плакал у пня и всё равно держал камень. Рыжий хрипел рядом, нож в его руке ходил всё медленнее.

И тут знак меры на моей груди дрогнул. Серошапый умер рядом. Худой умер рядом. Два волка умерли рядом, хотя их смерти Числобогу были почти не интересны. Смерть была вокруг. Не воспоминанием, не возможностью. Она парила в воздухе тёплой кровью, хрипом, последним дёрганьем лап.