Книга Чужая стезя, страница 107 – Михаил Тут

Мы прошли мимо сгоревшей сосны с раздвоенной верхушкой. Потом мимо старого корня, который уходил под снег длинной тёмной жилой. Потом лес начал меняться.

Снег у корней стал темнее. Воздух потяжелел влагой, запахло землёй. Деревья стояли старше, шире, тише. В них не было доброты, но была такая древность, перед которой злость казалась мелкой и ненужной.

Где-то впереди послышался низкий деревянный скрип. Волхв Сварога остановился.

— Дальше сами.

Я посмотрел вперёд. Старые стволы стояли так плотно, будто между ними была дверь, которую можно не увидеть, пока не подойдёшь.

— Не идёшь? — спросил я.

— Нет.

— Боишься?

Волхв посмотрел на меня… удивленно?

— В чужое капище без зова не лезут. Я, в отличие от некоторых, это помню.

Микула посмотрел на него.

— А ты туда? Назад?

Волхв уже повернулся, но не к смолокурне, а в другую сторону — туда, где за лесом и снегом оставалась больная деревня.

— Я помню твою клятву. Иду исполнять.

Микула выпрямился, насколько смог.

— Это моя клятва.

— Поэтому я её не забираю. Только держу, пока ты не вернёшься. Мы же так договаривались, верно?

— А если мы не вернёмся? – спросил я.

Волхв Сварога поднял посох и усмехнулся.

— Вернетесь. Куда вы денетесь… Числобог выбирает только тех, кто не умеет умирать.

Железный стук посоха постепенно затихал вдали.

Теперь Микула шёл сам. После смолокурни он держался лучше, чем ночью, но “лучше” здесь значило только то, что он успевал сделать несколько шагов, иногда целых десять, до следующей остановки. С такой скоростью нам тупо не хватит времени дойти до Перводрева.

Скорость. Расстояние. Время. Как известно еще из начального курса физики все это вещи взаимосвязанные. И если чего-то у тебя в избытке, остальное вообще не проблема.

— Идиот, — сказал я вслух.

Микула недоуменно повернул голову.

— Кто?

— Я.

— А, ну само собой. Ты же с Числобогом связался, так что и не поспорить. Ну и что с того?

Я посмотрел на левую руку. На серую кожу у ногтя. На пальцы, которые висели, будто принадлежали покойнику, случайно пришитые к живому плечу.

Если сила Числобога могла считать меру движения, времени и платы, почему я ни разу не попробовал повернуть её не наружу, а в тело? Я закрыл глаза и попытался приложить меру к болезни.

Не ко всему мору сразу. Только к левой руке. Замедлить распространение. Сделать так, чтобы гниль в ней шла медленнее, чтобы пальцы хотя бы на время вспомнили, что они мои.

Метка отозвалась сухо и ровно, будто манометр, но ничего не сделала. Левая рука осталась чужой. Под ногтем серость не отступила. Пальцы не ожили. Даже боль от ожога не стала меньше или больше.

Внезапно, откуда ни возьмись, перед нами на снег тяжело сел ворон.

Чёрный, крупный, с мокрым блеском на перьях. Он прошёл боком, остановился и посмотрел на меня юзумным глазом.

Потом раздалось громкое хлопанье крыльев и рядом приземлился второй.

— Хугин? — тупо спросил я. – Мунин?

Микула медленно повернул ко мне голову.

— Ты сейчас с птицей говоришь?

— С двумя.

— Это еще хуже.

— Может, это вороны Одина.

— Кого?

— У варягов был… а может сейчас есть, такой бог. Один. У него два ворона. Их имена значат Мысль и Память. Хугин и Мунин.

Микула смотрел так, будто мор добрался до моей головы раньше, чем до руки.

— У вас там, откуда ты пришел, тоже богов много?