Книга Брак вопреки. Сладкая ложь холодного дракона, страница 35 – Аннета Керн

Я смотрела на него, сжимая пальцы. Внутри находилось то, за что мама погибла. Имена людей, которые охотились за мной. Доказательства, за которые она погибла, оставив нас одних. Хотела ли я узнать все это? Или лучше похоронить и оставить в прошлом?..

— Айлин.

— Открываем, – выдохнула я.

Я вытерла поверхность стола и достала сложенный рецепт апельсинового тарта. Бумага пережила оранжерею, кондитерскую, похищение. На сгибах появились надрывы, один угол потемнел от воды, но мамин почерк все еще можно было разобрать.

Стоило положить рецепт на цветок шкатулки, чернила дрогнули снова.

Апельсин. Ваниль. Вишня. Соль. Мята.

— Не плод, а цветок, – поправил Мартин. – Вы почти угадали.

Он достал белый цветок из футляра и положил на первый лепесток. Резьба сразу потеплела, по краю прошла слабая голубая искра. Мартин передал мне стручок ванили. Я провела им по второму лепестку, и дерево впитало запах так быстро, будто стало теплым тестом. На третьем остался темный след от вишневого сока, четвертый побелел под крупинками соли, пятый отозвался прохладой, когда я растерла между пальцами лист мяты.

Брат запел тихо, почти так же, как у фонтана:

— Ква-ква, маленькая, тише…

Под апельсиновым цветком вспыхнула первая линия.

— Лист большой нас не отдаст.

Золотистый свет обогнул ваниль и перешел ко второму лепестку. Я узнала песню и продолжила вместе с ним:

— Дождь пройдет по старой крыше…

Вишневый сок потянулся по резьбе тонкой красной нитью. На четвертой строке растаяла соль.

— Гром уйдет и не найдет.

Мартин замолчал. Последних слов Лина не знала, а мне память подкидывала только тесный чулан, грозу и маленькую ладонь возле двери. До тех пор, пока не появился брат и не рассказал конец песенки.

— Лягушонок, спрячь нос: буря мимо, буря врозь.

Мята рассыпалась серебристой пылью. Все пять линий соединились возле сердцевины цветка и погасли, но замок не открылся.

— Теперь кровь, – произнес Мартин.

На столе лежал кинжал Кайруса, я помедлила, но взяла его. После северной каменной плиты мысль о лезвиях заставляла пальцы дрожать, и я с трудом проколола подушечку пальца острием лезвия.

Капля крови упала в круглую сердцевину. Несколько мгновений ничего не происходило, затем дерево впитало ее, и из глубины шкатулки донесся тихий щелчок. Второй. Третий.

Пятилистник раскрылся. Каждый лепесток приподнялся отдельно, повернулся и ушел в дерево, освобождая пять узких металлических штифтов. По стенкам пробежали линии, которых прежде не было, а внутри что-то тяжело сдвинулось.

Мы с Мартином одновременно отступили. Из щели вырвался холодный воздух, пахнущий сушеной мятой и железом. Шкатулка несколько раз дрогнула, словно внутри бился маленький механизм, а затем крышка медленно поднялась.

Я не знала… что хотела увидеть. Может быть, письмо. Послание для нас, ее детей, хотя все, что она могла и хотела бы нам сказать, наверняка говорила при жизни. И потому не удивилась, когда внутри оказались лишь документы.

Тонкие листы были сложены в плотные пачки, каждая перевязана нитью своего цвета и отмечена датой. Под ними находились две узкие книги в темной коже, карта столицы с десятками проколов и металлические пластины, на которых проступали зашифрованные строки. Ни украшений, ни детских воспоминаний, ни прощального послания.