Книга Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат, страница 84 – Диана Бауэр

И Клык взял.

До рассвета мы успели больше, чем я ожидала. Лист получила тёмное платьице с синей нашивкой у ворота — Ная пришила её из края моей старой шали. Капле досталась рубаха, которая раньше была моей нижней сорочкой, перешитая так ловко, что он всё равно долго проверял, есть ли в ней тайный карман для хлеба. Мы пришили карман. Без него он отказывался выходить.

Рану нашли серый жилет, чуть великоватый, но мягкий. Он сначала не хотел надевать ничего с высоким воротом — после чёрной нити ему было страшно, когда ткань касалась шеи. Тогда Олва молча распорола ворот, сделала его свободнее и пришила по краю белую нитку. Не для магии. Просто чтобы было видно, что вещь новая для него, его собственная.

Клык дольше всех не давал себя привести в порядок. Не потому, что капризничал. Он всё время отвлекался на младших: у Лист слишком туго завязан пояс, Капля потерял крышку от банки, Ран стоит близко к двери, Ная слишком громко двигает табурет. Наконец Берт не выдержал, посадил его на лавку и сказал:

— Если будешь охранять всех сразу, не заметишь, как сам упадёшь. Сиди.

Клык оскалился.

Берт оскалился в ответ.

Капля восхищённо ахнул из-под стола.

В итоге Клык позволил мне расчесать ему волосы. Не сразу. Я показала гребень, провела им по собственной косе, потом отдала ему в руку. Он проверил зубцы, понюхал дерево, зачем-то постучал гребнем по столу и только после этого сел передо мной спиной.

Я расчёсывала осторожно, распутывая колтуны пальцами, чтобы не было больно. Он сидел напряжённый, как струна. Один раз дёрнулся, но не ушёл.

— Если больно, скажи, — тихо сказала я.

— Не больно.

Он соврал.

Но не для того, чтобы казаться сильным. Скорее потому, что привык: если боль терпимая, о ней не говорят.

Я остановилась.

— В этом доме говорят, когда больно.

Он повернул голову.

— Ты говоришь?

Вопрос ударил неожиданно.

Олва замерла с иголкой в руке. Ная подняла глаза. Берт перестал возиться у двери.

Клык спросил просто. Без упрёка. Но я сразу поняла, о какой боли он говорит. О белой ленте. О Рейнаре. О Селесте. О словах “союз не дал стае наследника”, которые завтра снова могут прозвучать при всех.

— Учусь, — сказала я.

Клык подумал.

Потом кивнул, будто такой ответ его устроил.

На рассвете чайный дом был полон людей и тишины.

Странное сочетание. Олва мыла чашки так аккуратно, будто от этого зависел исход суда. Ная завязывала мне волосы, но пальцы у неё дрожали. Берт проверял сани и ругался на снег под нос. Дети стояли у стойки в новых и перешитых вещах, каждый рядом со своим знаком.

Я достала письмо Эрины, копии записей Рейнара и футляр с печатью. Письмо положила за пазуху. Записи — в кожаную папку. Печать хотела оставить в тайнике, но дом тихо щёлкнул ящиком.

— Не брать? — спросила я у стойки, чувствуя себя почти смешной.

Ящик щёлкнул ещё раз.

Клык подошёл, достал серый футляр и протянул мне.

— Взять.

— Это опасно.

— Они скажут, что нет.

Он имел в виду печать. Если я не принесу её, Совет скажет, что её не существует. Если принесу — попытается забрать. Снова плохой выбор. Но с каждым днём я всё лучше понимала: плохие выборы тоже бывают разными. Один оставляет тебя безоружной. Другой — с риском, но с правом говорить.

Я завернула футляр в ткань и убрала в сумку.

Перед выходом дети остановились у порога.