Книга Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат, страница 77 – Диана Бауэр

Ная тихо подошла ближе.

— Какие?

Я посмотрела на светящиеся строки в футляре.

— Имена. Записи. Свидетелей. Всё, что не позволит Совету сказать, будто я придумала детей, подделала печати или околдовала старый дом ради власти.

Стоило произнести это, как по спине прошёл холодок.

Я сама назвала то, что они могли сделать.

И почти сразу за окном скрипнул снег.

Клык метнулся к двери быстрее, чем я успела повернуться. Ран отступил к коридору под лестницей. Лист схватила чашку и закрыла уши. Капля попытался заползти под стол, но не выпустил банку и застрял на полпути.

Ная бросилась к окну.

— Сани.

Я быстро закрыла футляр с печатью и убрала его в тайный ящик. Строки погасли не сразу, будто не хотели прятаться, но всё же исчезли под серой тканью. Письмо Эрины я сунула за пазуху. Записи Рейнара — под скатерть, в щель под стойкой. Не идеально, но времени не было.

— Все в нижний ход, — сказала я.

Клык качнул головой.

— Не спорь.

Он показал на стойку, на светлые прожилки.

— Если они увидят, я объясню. Если увидят вас — выслушивать не станут.

Лист уже стояла у люка. Ран помогал Капле, который всё-таки решил, что вместе с банкой в подпол уходит и лоскутный медведь. Клык задержался. Он посмотрел на меня, потом на дверь, потом коротко, резко произнёс:

— Не одна.

— Ная со мной.

— Я.

— Нет.

Он сжал губы.

Я присела перед ним, хотя за дверью уже хрустели шаги.

— Мне нужно, чтобы ты был там. С ними. Если что-то случится, они пойдут за тобой, не за мной. Это не потому, что я не хочу тебя рядом. Это потому, что ты им нужен больше.

Клык смотрел сердито. Но понял.

Он исчез в люке последним.

Коврик лёг на место за мгновение до стука.

На этот раз стучали не мягко, как гости, и не сухо, как Совет. Стук был рассчитанным: достаточно громким, чтобы показать власть, но не настолько грубым, чтобы потом нельзя было улыбнуться и сказать, что никто не ломился.

Я открыла дверь сама.

На крыльце стояла Селеста.

Не одна.

За её спиной толпились люди. Не старейшины и не стража Совета — хуже. Обычные жители ближних улиц и северного края. Женщины с платками, двое мужчин из ремесленных дворов, мальчишка-подросток, которого я видела у мельницы, пара пожилых волчиц из тех, кто раньше кланялся мне в главном доме и тут же шептался, стоило мне отвернуться. Чуть поодаль стояли двое мужчин с серыми повязками. Они не вмешивались. Только смотрели.

Селеста привела не приказ.

Она привела слух.

В руках у неё была белая лента. Не наша разводная — другая, уже, проще, но издали похожая достаточно, чтобы у меня на миг заныло под кожей на ладони.

— Мира, — сказала она печально, — я надеялась, что до этого не дойдёт.

— До чего именно?

Она посмотрела мне за плечо, в дом.

Я не отступила.

— До того, что ты станешь использовать чужих детей, чтобы вернуть себе место рядом с альфой.

По толпе прошёл шёпот.

Ная у меня за спиной тихо выдохнула.

Я поняла: вот и началось.

Не с криков. Не с обвинения впрямую. С жалости, поданной так, чтобы у людей не возникло чувства, будто они участвуют в травле. Они же просто пришли посмотреть. Услышать. Убедиться. Пожалеть бывшую жену альфы, которая после развода якобы схватилась за старый дом, детей и лунные знаки.

— Ты привела людей к моему порогу ради этого? — спросила я.

— Я привела свидетелей, — ответила Селеста. — Потому что ночью альфа ездил сюда один. Потому что после этого в главном доме начались странные распоряжения. Потому что ты не пускаешь Совет, но позволяешь слухам расти. Люди имеют право знать, почему старый чайный дом снова вмешивается в дела стаи.