Книга Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат, страница 51 – Диана Бауэр

Я распахнула заднюю дверь и ступила на снег.

— Оставь его.

Селеста подняла голову.

На лице у неё не было ни растерянности, ни злости. Только та самая мягкая печаль, с которой она говорила о моей гордости, о долге альфы, об опасных детях. Она стояла между рябинами так, будто пришла не красть ребёнка, а забрать оброненную перчатку.

— Мира, вернись в дом, — сказала она. — Ты не понимаешь, что делаешь.

Серый волчонок дёрнулся на звук её голоса, но не побежал. Белое пятно на его груди стало заметнее, когда он повернулся чуть боком. На этом пятне, под тонкой зимней шерстью, слабо проступал знак: три линии и полумесяц.

Звезда.

Я вспомнила детские знаки на дощечке: клык, лист, капля, звезда. Четвёртый был звездой. Не потому, что я знала его имя. Потому что этот знак вдруг стал для меня не отметкой на старом дереве, а живым ребёнком, который стоял в снегу и не мог сам вырваться из чужой нити.

— Иди ко мне, — сказала я ему.

Он смотрел.

Не на Селесту. Не на дом. На меня.

Чёрная нить на его шее дрогнула снова. Он сделал шаг в сторону Селесты, но лапы у него подогнулись, будто тело не хотело слушаться.

— Видишь? — тихо произнесла Селеста. — Он сам выбирает.

— Он не выбирает. Его тянут.

Она чуть улыбнулась.

— Ты слишком быстро стала говорить как хозяйка. Дом льстит тебе, а ты веришь. Но старая земля не делает женщин сильнее. Она просто отдаёт им чужую боль, пока они не ломаются.

— Ты уже говорила, что дом меня сломает.

— Потому что я знаю.

В её голосе впервые появилось что-то настоящее. Не забота, не ласка, не притворная жалость. Раздражение. И под ним — страх.

Я сделала шаг с крыльца. Снег сразу набился в туфли, холод прожёг ступни, но я пошла дальше. Медленно, чтобы не испугать волчонка. Руки держала открытыми.

— Ты была здесь до меня, — сказала я. — Ты знала о детях. Ты знала о печати. И всё равно стояла вчера рядом с Рейнаром, когда меня отправляли сюда как в ссылку.

— Не произноси его имя так, будто оно всё ещё может тебя защитить.

— Я сейчас не о защите.

Селеста посмотрела на окна чайного дома. За мутным стеклом я видела Наю. Она стояла внутри, белая от ужаса, но держала засов. Рядом с ней тенью застыл старший. Он не вышел. Значит, услышал меня. Значит, остался с младшими.

— Вернись в дом, Мира, — повторила Селеста. — Я заберу только его.

Серый волчонок зажмурился.

Только его.

Не всех. Не сразу. Значит, четвёртый был ей нужен первым. Или сильнее остальных. Или слабее, и потому его проще было увести.

— Почему именно он?

— Потому что он опаснее.

— Он ребёнок.

— Он уже не только ребёнок.

— Для тебя — да. Для меня — ребёнок.

Она устало вздохнула.

— Ты правда думаешь, что доброта что-то решает? Рано или поздно они сорвутся. Один уже показал тебе зубы. Второй живёт в звериной шкуре и не может удержать человеческий облик. Девочка не выносит голоса, малыш прячет еду, старший бросится на любого, кто подойдёт ближе. Ты назовёшь это бедой, которую надо согреть. Совет назовёт угрозой. И Совет будет прав.

Я остановилась в нескольких шагах от волчонка.

Он стоял между нами, дрожащий, серый, с чёрной нитью на шее. На морде и впрямь было нечто дикое. Но дикость эта была не от силы. От долгого страха. От слишком многих закрытых дверей. От взрослых, которые называли ребёнка угрозой, чтобы не признавать, что сами сделали с ним что-то страшное.