Книга Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат, страница 17 – Диана Бауэр

Мне снился зал Совета.

Белая лента, серебряная чаша, Рейнар, который говорил “Союз не дал стае наследника”, и детский стук под полом, который становился всё громче, пока не превратился в удары по закрытой двери.

Я проснулась резко.

В комнате было серое утро.

Сначала я не поняла, где нахожусь. Потом увидела очаг, старый самовар, сундук вместо стола и три ложки на полу рядом с маленькой щепкой. Всё вернулось сразу: развод, ключи, дети, шаги за окном.

Люк был закрыт.

Коврик лежал ровно.

Еда исчезла.

Синяя чашка тоже.

Я поднялась осторожно, чтобы не шуметь, и подошла к окну. За ночь снег почти занёс следы, но всё же у навеса виднелись глубокие вмятины от чужих сапог. Они уходили к задней стороне дома, а затем терялись у рябин. Я открыла дверь на крыльцо и, кутаясь в плащ, вышла наружу.

Утро было холодным, неподвижным, с таким бледным небом, будто солнце ещё сомневалось, стоит ли подниматься над этим краем стаи. Чайный дом при дневном свете выглядел не менее жалким, зато менее страшным. Перекошенные рамы, облупившаяся вывеска, заиндевевший колодец у забора, груда старых досок под навесом, рябина с красными ягодами, которые не склевали птицы.

Я обошла дом, стараясь не наступать на следы.

У задней двери остановилась.

Снаружи на косяке кто-то провёл пальцем по инею. Не знак стаи. Не имя. Просто три короткие линии и полумесяц над ними.

Тот же рисунок, что на синей чашке.

Я смотрела на него долго, пока не начало ломить пальцы от холода.

Если это оставил ночной гость, значит, он знал о детях. Если дети сами выбирались наружу и оставляли знаки, значит, в доме были другие ходы. Если знак принадлежал самому дому, то Рейнар сказал правду хотя бы в одном: старые стены здесь подчинялись не всем.

Я вернулась внутрь и первым делом растопила очаг сильнее. Потом достала из мешка остатки хлеба и разложила на тарелке. Не у люка, а на столе, чтобы выбор был за ними. Захотят — возьмут. Не захотят — останутся внизу.

Себе я налила воды из фляги и сделала несколько глотков. Надо было сходить к колодцу, проверить крышу, занести вещи из-под навеса, но я понимала: стоит выйти надолго, дети могут снова спрятаться так глубоко, что я потеряю единственную тонкую ниточку доверия.

Поэтому я осталась в комнате и начала приводить в порядок стойку.

Сняла с полок чашки, протёрла их скатертью, отставила треснувшие, целые поставила ближе к самовару. Под пылью обнаружилось дерево тёплого медового цвета. Кто-то когда-то любил это место. Не строил наспех, не бросал без мысли. На краю стойки был вырезан тот же знак — чашка и полумесяц. Резьба затёрлась от времени, но пальцы всё равно легко нашли линии.

Потом я заметила, что под стойкой есть узкий ящик.

Он не выдвигался, пока я не нажала на маленький сучок сбоку. Ящик вышел бесшумно, будто им пользовались вчера. Внутри лежали сложенная тканевая салфетка, несколько пустых конвертов без печатей, моток серебристой нити и тонкая дощечка с выжженными словами.

Я прочла их не сразу. Старые буквы были непривычными, угловатыми, но смысл всё же проступил.

“Дом открывается тем, кого оставили без защиты”.

Ниже — ещё одна строка, почти стёртая:

“Хозяйка отвечает не перед Советом, а перед порогом”.

Я провела пальцем по словам.

Перед порогом.

Странная клятва. Смешная, если смотреть из главного дома, где за каждое право отвечали печати, род, воля альфы и подпись старейшины. Но здесь, в комнате с потрескавшимися чашками и детьми под полом, эти слова не казались смешными.