Книга Зверь в моем замке, страница 57 – Элейн Торн

Лес встретил его тишиной. Здесь, среди вековых сосен, только-только сбросивших зимнее оцепенение, было почти уютно. Ветви, покрытые свежей, клейкой хвоей, образовывали подобие сводов, и сквозь них пробивался лунный свет — серебристый, мягкий. Под ногами шуршали прошлогодние иголки, смешанные с молодой травой. Где-то в глубине чащи ухал филин, и его голос разносился далеко окрест.

Эйнар снял заплечный мешок, развязал его и достал флягу с водой. Сделал глоток. Потом ещё один. Потом вытащил плащ, что дала Лианна, и закутался в него. Плащ пах ею — травами, воском, теплом. Эйнар закрыл глаза и на мгновение позволил себе представить, что она рядом. Что её пальцы снова перебирают его волосы. Что её голос шепчет его имя — «Эйнар».

Он открыл глаза. Сейчас не время для грёз. Нужно было идти.

Он не знал дороги. Он вообще плохо помнил эти места — когда его везли в замок, он был слаб и полубессознателен. Но внутри него, где-то на уровне инстинкта, жило чувство направления. Там, на севере, лежали его земли. Его дом. Он двинулся на север, ориентируясь по звёздам.

Днём шёл, ночью спал, завернувшись в плащ, — весенние ночи ещё хранили прохладу, но волчья кровь грела его, не давая замёрзнуть. Ел то, что дала Лианна: вяленое мясо, сухари, сыр. Экономил, хотя голод давал о себе знать. Но голод был ему привычен — он пережил месяцы в подземелье на объедках, переживёт и здесь.

На третий день мясо кончилось. На пятый — сухари. На седьмой — сыр. Эйнар остался с пустым мешком и флягой, в которой ещё плескалось немного воды. Он шёл вперёд, не позволяя себе отчаяться. Он знал: лес весной щедр. Надо только знать, где искать.

Он шёл уже несколько дней — или, может быть, недель. В весеннем лесу время текло иначе: его мерили не часы, а птичьи трели на рассвете, тёплые дожди, сменяющиеся солнцем, да редкие удачи на охоте. Он не помнил точной дороги — слишком мал был, когда его увезли, — но инстинкт вёл его вернее любой карты. Что-то глубоко внутри, в волчьей крови, помнило эти холмы, эти овраги, этот запах влажной земли и набухающих почек.

Лес постепенно редел. На смену густым чащобам приходили открытые пустоши, продуваемые всеми ветрами, — суровые, неприютные, но странно знакомые. Здесь когда-то стояли дома. Здесь когда-то горели очаги. Здесь когда-то маленьким мальчиком он часто приезжал с родителями. Эйнар чувствовал это каждой клеткой тела, и с каждым шагом тревога росла.

Он вышел к пепелищу на исходе пасмурного дня. Солнце, спрятанное за тучами, уже клонилось к закату, и его последние лучи окрасили влажную от дождя землю в бледно-розовый цвет. Среди зелёного безмолвия — трава уже пробилась сквозь пепел, цепкая, живучая, — чернели остовы сгоревших домов. Обугленные брёвна, заросшие диким плющом, остатки плетней, покосившийся колодезный журавль. Деревни больше не было. Только пепел и тишина. Та самая тишина, что наступает после большой беды и не уходит годами.

Эйнар стоял на краю бывшей площади и смотрел. В груди росло что-то тяжёлое, тёмное, невыносимое. Он помнил крики. Помнил запах гари. Помнил, как мать сунула его в подпол, велела сидеть тихо и не вылезать, что бы ни случилось. А потом — шаги, чужие голоса, хохот, и его, задыхающегося от страха, вытащили за шкирку на свет. Больше он мать не видел.