Книга Разрушение Формы, страница 38 – Ярослав Кирилишен

Ноги неосознанно пошли сами. Один шаг, второй. Так тело само встаёт к маме, когда зовут ужинать. На этот зов он отвечал семь лет подряд, всю его жизнь, и ни разу за ним не было обмана.

«Стой», — прошептали губы Евы. Её руки за спиной вжались в дерево.

— Адам, — позвал голос, и в нём появилась улыбка. — Я по тебе соскучилась. Смотри, что я сделала. Я смогла достроить твою башню. Иди посмотри, какая она получилась.

Адам остановился. Ступня замерла на полушаге, и весь он замер, и в этот момент коридор снова затих. Тогда Адам медленно, по слову, как несут полную чашку, ответил:

— Моя мама не строит башню.

Щель молчала.

— Я дал ей на хранение свои детали. Я дал ей подержать их до четверга. Мама точно знает, что без меня нельзя достраивать. — Он поднял голову и посмотрел на дверь, поверх Евы, туда, где у двери могли бы быть глаза. — Ты знаешь всё, да? Ты подслушала мамин голос через её верёвочку и говоришь как она.

Свет в щели изменился. Не потемнел, не вспыхнул, а помутнел, как меняется вода перед тем, как закипеть. И голос из-за двери проговорил ещё одно слово, уже не маминым голосом:

— Умный.

Дверь пошла из рук Евы.

Адам увидел, как её вжатые в дерево ладони поехали, как под невидимым весом подались её расставленные ноги и как она сделала невозможное. Она развернулась, всем телом, вопреки всему, чем был этот коридор, упёрлась в дверь спиной и плечами, запрокинув голову, и посмотрела на Адама в последний раз.

Её губы шли медленно, и он читал каждое слово:

«Скажи. Всем. Нашим. Мы. Помним. Себя».

А потом тётя Ева замерла. Адам не понял, а увидел, что живое ушло из её глаз. То, что было во всех глазах коридора. То, что делало лица живыми. Оно качнулось, поднялось и вышло из неё, как выходит пар изо рта на морозе. Дверь за её спиной закрылась со звуком, которого Адам никогда не забудет, потому что это был единственный настоящий звук за всё видение. Он напомнил ему короткий простой деревянный стук, как будто в бабушкиной квартире сквозняк захлопнул дверь в дальнюю комнату.

Полоска света внизу погасла. Ева осталась стоять спиной к двери, лицом к Адаму. Глаза её теперь смотрели мимо, в какую-то дальнюю точку поверх его головы. Она больше не ждала никого.

— Тётя Ева? — позвал Адам.

Тишина съела зов, как снег.

Он попробовал позвать ещё два раза. Он помахал рукой перед серыми глазами.

Ничего.

— Я вернусь за тобой, — пообещал Адам. — Слышишь? Я не знаю как. Но я теперь знаю где.

Идти назад ему было некуда. У видения не было «назад», вход не отмечен, коридор без конца в обе стороны. Спасительных нитей не было. Числа так и висели, пустые, как фантики. Адам почувствовал, как подступает тёплая, мягкая и уговаривающая усталость. Постой ещё. Побудь. Куда спешить? Здесь не бывает «поздно», здесь вообще не бывает времени, встань вот тут, рядом с тётей, места хватит…

«Вот как это делается, — подумал Адам издалека, словно про кого-то другого. — Вот как они все тут оказались стоять».

И тогда он вспомнил не число. Он вспомнил ладонь. Мамину ладонь, в которую он вложил деталь от башни. Он вспомнил, как мамины пальцы закрылись вокруг пластмассой, аккуратно, как вокруг жука, которого нельзя помять. Деталь была маленькая, красная, два на четыре. Он был уверен, что где-то очень далеко, за шесть тысяч километров, мамина рука сжимала красную деталь так, что на ладони вмятина.