Книга Разрушение Формы, страница 40 – Ярослав Кирилишен

— Мы помним себя, — повторил он беззвучно, одними губами, как молитву на языке, который считал мёртвым. — Мы думали, мы освобождаем память о них. Пепел. Имена. А там… — он поднял на Адама глаза, и в них стояло то, чему Адам не знал слова. Так смотрит человек, которому сказали, что тот, кого он похоронил, жив. — Там всё это время было кому помнить.

* * *

В семь двадцать по местному времени головной дозор Росси вышел к черте. Сержант-разведчик, шедший первым, дважды пересёк невидимую черту — шаг вперёд: тишина, шаг назад: джунгли орут — и посмотрел на полковника так, как за двадцать лет службы не смотрел ни разу.

Росси стоял на границе звука и смотрел вперёд, где за деревьями серело что-то большое, неровное, не похожее на лес. До объекта оставалось меньше километра. Приказ давал четкие инструкции. Обнаружить, блокировать, изъять ребёнка. Безопасность мальчика является приоритетом, который отменяет всё.

А тишина впереди не говорила ничего. Она ждала.

— Группам — рассредоточение по секторам, — тихо сказал Росси в гарнитуру. — Оружие сложить. За черту входим без него. — Он помолчал и добавил слово, которого не было ни в одном протоколе ордена: — Перекреститесь, кто умеет.

И первым шагнул в тишину.

За двадцать шесть лет службы в европейских спецслужбах полковник Росси «брал» коррумпированных банкиров на яхтах, зарвавшихся сектантов в бункерах и, даже, одного кардинала-педофила в опере. Он думал, что видел все выражения лиц, какие бывают у людей в момент захвата. Но человек, объявленный в розыск почти пяти десятками стран и орденом, сидел на камне в центре храмового двора и пил чай.

Рядом с ним, на расстеленном клетчатом одеяле лежал рис из котелка, ложка, кружка с чем-то дымящимся. Мальчик был жив, цел, укутан в куртку не по размеру и ел с аппетитом, который не подделаешь. Ребёнок завтракал, и Росси, вырастивший троих, знал, как едят дети, когда они не боятся, а просто голодны после длинного утра.

Группы вошли во двор с четырёх сторон, беззвучно, по секторам, как учили. Никто не побежал. Женщина с усталым лицом, стоявшая у стены, подняла руки раньше устного приказа, как люди, делавшие это много раз. Молодой мужчина в городских ботинках остался сидеть на ступенях. Старик в выцветшей ткани даже не обернулся, продолжив сматывать в кольцо какую-то верёвку.

— Полковник Росси, я полагаю, — сказал человек со шрамом через бровь. Он поставил чашку на камень. — Вы быстрее, чем я рассчитывал. Моё почтение вашим топографам, эта дорога и храм не значатся ни на одной из известных мне карт мира.

— Тарик Аль-Фахри. — Росси остановился в пяти метрах. Оружие висело у него за спиной. — Вы задержаны. Ребёнок переходит под нашу защиту.

— Разумеется, — сказал Тарик. — Только сначала спросите его согласия. Видите ли, у нас договор.

— С террористами договоров не…

— Не у вас со мной, полковник. У меня с его родителями. — Тарик кивнул на мальчика. — Пункт третий этого договора гласит: «аэропорт Пномпеня, сегодня, шестнадцать ноль-ноль». Мы как раз завтракали перед дорогой. У вас, я слышал, вертолёт в двенадцати километрах на просеке. Уверен, что с ним мы успеваем с запасом.

Росси посмотрел на мальчика. Мальчик доел, аккуратно положил ложку поперёк котелка и посмотрел на Росси в ответ. Посмотрел снизу вверх, без страха. Взгляд у него был внимательный, как у диспетчера.