Книга Чудо на войне. В окопах атеистов нет, страница 182 – Павел Астахов

— Спасибо тебе, батя, что пустил. Я вот чего хотел, мне душу раскрыть надобно. Ты меня, отче, послушай!

Федя придвинулся к мальчишке и, не церемонясь, просто сгреб его в объятия. Держа его своими могучими ручищами, он продолжал яростно рассказывать, не слушая возражений Виталика, который слабо пищал:

— Ой, пустите меня, я не батюшка, говорю же…

— Да, ладно, не серчай, браток. Мне же очень надо, понимаешь, родной, ну очень… Послушай.

— Хорошо, хорошо. Только вы меня не давите, а то уже дышать тяжело, – тщетно пытался вырваться парень.

Федор чуть ослабил хватку и виновато шмыгнул носом:

— Во-во. И она тоже говорит, что я «ее поломал». А я не ломал, я ж ее больше света белого люблю. Не мог я ее поломать. Я ж по-хорошему пришел и попросил ее замуж за меня выйти. А она теперь говорит, что боится меня, и руку лечит, мол, зашиб я. А я ни враз не зашибал. Не может такого быть, чтоб Федор Баскаков женщину зашиб. – Мужик глухо стукнул кулаком в грудь. Казалось, что внутри отозвалось эхо удара, словно кувалдой вдарили по железной бочке.

— Понял, я понял, – закивал Виталик в ответ, хотя честно признаться, ничегошеньки и не понял.

— О! Спасибо тебе, отец! Утешил. Хоть ты меня понял. На, держи, браток, на помощь твоей обители. – Гость вытянул из кармана пиджака пачку желто-коричневых купюр. Он отсчитал три новенькие хрустящие сторублевки и пихнул их не успевшему возразить сторожу в карман куртки. – Держи, держи, батя! У меня есть сегодня чем поделиться. Сейчас вот вернулся с вахты трехмесячной. Деньги привез. Много.

— Спасибо конечно, но я не прошу вовсе… – попытался было открыть рот Виталий.

В ответ он получил резкий ответ:

— Молчи, батя! Молчи! Не возражай. Вижу, что надо, вижу. Вон оно как времечко-то храм Божий побило и покорежило. Наши родичи тут семь десятков лет назад с Богом боролись. Вот и доборолись, что теперь ни храмов, ни Бога в жизни нашей нет. С трудом самих себя находим заново. Молчи, не перечь мне. Слушай лучше!

— Угу, – только и ответил парень, крепко сжимая в кармане приятно согревающие руку купюры. Он уже думал, как отдаст их утром отцу Сергию, как тот удивится и как похвалит его, нового сторожа и добытчика.

А Федор все продолжал свою исповедь:

— Я много в жизни чего неправильно делал, всего тебе и не расскажу. Не потому, что не хочу, а просто ни ночи, ни дня не хватит. Рассказать-то хочу, очень хочу! У вас как это называется?

— Покаяться? – неуверенно отозвался Виталик.

Он уже перестал пытаться объяснить этому ворвавшемуся среди ночи в церковь богатырю, что он вовсе не священник и даже не дьякон, и вообще не духовное лицо, а потому ни исповедь, ни покаяние не сможет принять. Все равно Федор ничего не хотел слушать и упорно продолжал свой рассказ. Говорил он долго и подробно. Описывал, как в юности подворовывал: то ларек торговый с друзьями взломают, то на склад залезут. Таскали разный товар и продукты, пока двух его дружков не схватили и не отправили в колонию на пять лет. А Федору повезло, потому что в тот день он задержался дома. Мать попросила дрова, привезенные на зиму, разложить да воды натаскать из колонки для стирки и бани. Вот он проработал так четыре часа – и опоздал к товарищам своим. А как освободился от повинности, прибежал к месту встречи, а там уже никого и нет. Милиционеры всех парней похватали и увезли в город на допросы. Оттуда их не отпустили, а через три месяца они отправились в колонию.