Книга Лёнька. Украденное детство, страница 91 – Павел Астахов

Один из тысячи фильтрационных лагерей, развернутых немецкими властями на захваченных территориях, был организован в считаные дни по распоряжению гауляйтера оккупированной области. Представлял он собой незамысловатое учреждение, лежащее в чистом поле недалеко от железнодорожных путей, пройдя по которым пару километров можно было выйти на станцию, расположенную в районном центре. Однако пройти просто так и десяти метров в зоне, огороженной столбами с плотными рядами колючей проволоки и названной «фильтрационным лагерем», было просто невозможно. Расположенный на открытом пространстве, он не только хорошо просматривался от угла до угла, но и простреливался с двух сторожевых вышек, устроенных у ворот и у дальней стенки.

Посреди дороги, по которой в обычное время добирались из деревни до вокзала, поставили огромные ворота, сколоченные из сосновых бревен и обтянутые вдоль и поперек металлической проволокой с рядами колючек, которые хищно торчали в разные стороны, готовые вцепиться в вашу одежду, кожу, тело. За воротами расположилась будка с часовыми, а далее вдоль дороги справа и слева указатели, прибитые на крашеные белые столбики, сообщали, кто в этой части располагается. «Военнопленные», «Раненые», «Женщины с детьми», «Мужчины», «Дети» – все эти надписи, написанные на немецком и русском языках на фанерных табличках, указывали на группы людей, помещенных в выкопанные по обе стороны дороги котлованы. Это были неглубокие ямы, в каждую из которых загнали от сорока до ста человек. Самой многочисленной была землянка «военнопленных». В этой части помимо столбика с табличкой был установлен дополнительный внутренний забор из колючей проволоки с небольшой калиткой и часовым возле нее. Крупный, если не сказать толстый конвойный, опершись на вкопанный столб, грыз зеленые яблоки. Фрукты были мелкие, кислые, но сочные, и немец хотя и морщился, но после очередного откушенного и схрумканного куска смачно чмокал слюнявыми жирными губищами:

— Дас ист гуд! Вундербар!^[72]

Сотни голодных, усталых и потерявших надежды людей смотрели за его жратвой, не надеясь получить ни яблока, ни корки, ни огрызка. Даже воду заключенным не раздавали, а два раза в день обливали из длинного шланга старой пожарной машины, пригнанной к лагерю из единственной имевшейся в городе пожарной части. Собрать воду, с напором и шипением вырывавшуюся из брезентовой кишки и летевшую в лица и жадно раскрытые рты пленников фильтрационного лагеря, было практически нереально. После такого «душа» каждому доставалось едва ли по глотку не очень чистой, болотистой на вкус, мутноватой теплой воды из весь день гревшейся на солнце красной облупленной бочки. Но даже за эти жалкие глотки́ приходилось давиться и драться с такими же жаждущими бедолагами, оказавшимися во вражеском плену.

Оккупационные власти еще не приняли окончательного решения о дальнейшей судьбе плененных советских солдат, учитывая их огромное количество и разбросанность по вновь и вновь создаваемым лагерям на занятых территориях. Пока во всех приказах предписывалось разоружать, пленять, конвоировать, охранять всех военных и, по возможности, избавляться от тех, кто был ранен, болен, изможден, истощен или, наоборот, проявлял непослушание. Безусловному уничтожению подлежали захваченные в плен комиссары, политработники, коммунисты и евреи. Но даже при такой беспощадной «селекции» согнанных и томящихся за колючей проволокой пленников скапливалось слишком много.