Книга Лёнька. Украденное детство, страница 136 – Павел Астахов

Однажды математик, похвалив Лёньку, заметил:

— Твои способности, парень, лучшее доказательство того, что точные науки помогают развивать мозговые извилины! Математика и устный счет – это гимнастика для ума. Посмотри, ты же пришел в класс и не мог два плюс два сложить. А сейчас такие цепочки перекладываешь. Гений! А гений – это кто?

— Ну-у-у, такой очень умный человек… – неуверенно отвечал Лёнька, не понимавший половину из того, что излагал учитель.

— Ха-ха. Умный? Не просто умный, а одаренный. Но настоящий гений – это десять процентов врожденного дара и девяносто процентов труда! – резюмировал наставник.

— Сто! – кивнул Лёнька.

— Что «сто»? – удивленно переспросил учитель.

— Сто. Десять процентов и девяносто будет сто, – сосчитал парень. В тот момент он заканчивал только первое полугодие первого класса, но не упускал малейшей возможности что-нибудь сосчитать.

— Да-да, именно. Вот это и есть настоящий гений.

Эти разговоры всплывали в памяти как нечто давно прошедшее, из далекой реальности, оставшееся лишь в виде обрывков теней, образов и сюжетов. Лёнька дремал под однообразный стук колес, которые выбивали странный чужой мотив. Это он слышал отчетливо. Если советский вагон, который привез их в «переселенческий лагерь», выстукивал: «Тук! Тук-тук! Тук! Тук-тук!», то этот, немецкий, выбивал совершенно другой такт: «Туки-тук, тук! Туки-тук, тук! Туки-тук, тук!» Даже в этом незатейливом перестуке слышались чужие, непонятные и даже враждебные нотки. Он поежился и принялся отсчитывать эти чужие «туки». Он никогда не мог досчитать больше чем до восьми тысяч ста двадцати четырех. Начинал, считал и никак не мог дойти хотя бы до десяти тысяч. Он запустил отсчет снова и по мере роста чисел погружался в глубокий сон странника, затерявшегося в мире теней и воспоминаний.

Неожиданно поезд заскрежетал всеми колесами, буксами, сцепками и буферами, дернулся и застыл. Люди просыпались и в недоумении прислушивались к доносившимся снаружи выкрикам и отдельным словам. Немцы отдавали какие-то команды. Вслед за этим двери загремели и раздвинулись. Ночная прохлада моментально ворвалась в темный душный вагон и разбудила оставшихся пассажиров. Возле дверей двое немцев, подсвечивая фонариками, указывали куда-то в сторону и командовали:

— Выходить по два. Ходить туалет. Туда! Получать еда и вода. Садить обратно в вагон. Сидеть тихо. Если бежать один – всех расстрелять! Если шуметь – стрелять! Ферштейн?

Женщины поняли из этого странного объяснения, что на санитарной остановке надо сходить в туалет. После чего подойти и получить какую-то еду и воду и быстро вернуться в свой вагон. Если кто-то побежит, то убьют. То же самое, если кто-то начнет бунтовать. Хотя из тех, кто был способен на какие-либо протест и возмущение, уже никого не осталось. Они начали потихоньку выбираться из вагонов и цепочкой потянулись к темным строениям в сотне метров от дороги. Осмотревшись, они поняли, что находятся на подъезде к какой-то большой станции, скорее всего, на запасных путях, куда поставили поезд.

Строения, к которым вели их расположившиеся вдоль тропинки охранники с фонарями и собаками, были, видимо, зданием грузового двора или складов при этой станции. Судя по надписям, попадавшимся то на ящике, то на здании, то на столбах, они находились уже на немецкой территории. Но главное даже не столбы, надписи и указатели, а расположение, состояние, порядок, которые из каждого уголка заявляли о своем превосходстве в понимании мироустройства и организации жизненного пространства: тропинка, вымощенная булыжником и окаймленная ровным бордюром; подстриженные ровным прямоугольным массивом кусты; горящие всюду мягким светом лампочки и фонари; отсутствие мусора под ногами и на газонах – все это кричало с ясно слышимым немецким акцентом: «Орднунг!»^[106] – это слово чаще других повторялось во время их скитаний и нахождения в немецких лагерях, и оно прекрасно запомнилось. «Орднунг» во всем и везде: от выстроенных ровными рядами заборов с колючей проволокой и бараков заключенных до четкого строя атакующих танков и могильных крестов на свежих солдатских кладбищах.