Книга 15 жизней Этейн 2, страница 31 – Ираида Мельникова

— Отче, не об этом сейчас. Хочу предупредить Вас о грозящей опасности.

Он улыбнулся, снисходительно так, весело, удивлённо. Ох, знал бы он…

— Горлинка, неужто сон тебя так напугал? Ну, расскажи, что за сон такой страшный тебе привиделся? До сих пор вон треплет тебя, дрожишь вся. От холода иль от страха?

— От страха, отче.

Казалось, он призадумался, погрустнел даже. Может, он знает об изменах жены с Иоанном? Ведь есть же у него соглядатаи, что следят за его вассалами? Может, он и про грядущий переворот знает? Божечки! Открой ему глаза, чтобы не поддался на чары матери и не погиб от рук её и любовника.

— Что же страшит тебя, девочка?

— Отче, Вас хотят убить.

Я тряслась от ужаса, произнося эти слова, а он, выслушав мои признания, захохотал.

Очень весело, заливисто и громко.

— Девочка моя, глупенькая. Да ведь это невозможно!

Византия. 978 год нашей эры.

Анна Византийская.

Сидела в своей комнате и горько плакала.

Он мне не поверил.

Я рассказала ему все точно, слово в слово, как услышала, сидя в шкафу в комнате матери.

Но он не поверил.

Значит, он погибнет?

— Этейн. Этейн. Послушай меня.

Подняла голову.

— Слэйт? Это ты? Покажешься, а то мне и так горько разговаривать неизвестно с кем?

— Нет. Не покажусь.

— Почему?

— Знаешь ли, есть причины. Но сейчас не об этом. Тебе страшно?

— Да. Они его убьют, я не смогла его убедить. Мне очень страшно.

— Ты знаешь, Совет КОН разрешил показать тебе одну из твоих жизней, где будет ещё страшнее. Согласна?

— Как это? Что может быть ещё страшнее?

— Так ты готова?

— Да...наверное...да, готова.

* * *

Саласпилс. 1942 год.

Детский барак

Я не знала, что стала считаться уже взрослой девочкой в свои 10 лет. Не смотря на это, я до сих пор верю, что существует фея. Если бы сейчас она прилетела и спросила меня: «Чего тебе больше всего хочется?», я бы ответила: «Чтобы закончился ужас и я снова могла бы говорить».

Я не онемела, а просто само собой перестала разговаривать от переживания постоянного ежедневного страха, ужасного холода и голода. Сейчас, в эти два-три часа глубокой ночи, что нам позволили отдохнуть, - коротенький кусочек времени, когда не выполняю тяжёлую работу по уходу за детьми в нашем детском бараке, я могу тихонько полежать и дать передохнуть моим натруженным ножкам и ручкам. Вот теперь я смогу вспомнить о маме, папе и сестрёнке. Но я не заплачу. Ведь слез больше нет. Их вытравили, выбили из меня те, кто убивает детей в этом концлагере день за днём - каждый божий день.

* * *

Наша деревенька затерялась в глубокой лесной чаще, и до 1942 года ее жители только-только начинали привыкать к «войне», до конца еще не понимая, какие ужасы им вскорости предстоит испытать. Но этот черный день все же наступил, когда фашисты ворвались в нашу деревню, прошлись по дворам, вытолкали из домов всех баб и ребятишек, загнав их, словно скот, в огромный сарай, а оставшихся стариков и старух перестреляли прямо во дворах, дабы не подались к партизанам.

В сарае было очень тесно и страшно. Мамка, как и другие женщины, плакала и причитала, шептала молитвы, крепко обхватив руками и прижимая к себе меня и годовалую сестрёнку.

«Господи! Точно нас сожгут. Помоги, Господи, убереги, не дай погибнуть в муках огненных! Душу мою к тебе возношу, на тебя уповаю, молю тебя, за деток прошу, не за себя. Не дай им сгинуть в огне чудовищном, Господи!»