Онлайн книга «Начать сначала»
|
— Я не понимаю, госпожа, — призналась Лизхен. — И не надо, — Нина усмехнулась. – Это моя головная боль. Она вспомнила про подглазурный способ — когда краску вводят непосредственно в глазурь. Так делали в древнем Китае. Там не было кобальта, там была медь и железо. И у них получалось. — Будем пробовать, — сказала Нина. Первый обжиг она помнила до сих пор. Пирометров здесь, конечно, не было. Мастера оценивали жар внутри печи, глядя на цвет раскаленных изделий и внутренних стен печи. Обжиг фарфора требует высоких температур. При этом цвет менялся от темно-вишневого до ослепительно-белого (так называемое «белое каление»). Мастера оценивали жар внутри печи, глядя на цвет раскаленных изделий, который должен был поменяться темно-вишневого до ослепительно-белого. Нина собственноручно загрузила первую партию — десять маленьких чашек и блюдца. — Закрывай, — сказала она Олафу. Печь загудела. Пламя лизало кирпичи. Двенадцать часов Нина места себе не находила. На рассвете она открыла печь. Черепки — все до одного — пошли трещинами. Крупными, злыми, глубокими трещинами. Глазурь оплыла, смешалась с пигментом и превратилась в коричневые подтеки. Форма искривилась — чашки напоминали не посуду, а какие-то уродливые ракушки. Нина вытащила их и положила на стол. Крестьяне, стоявшие у входа, зашептались. — Я же говорил, — сказал кто-то. — Ничего не выйдет. — Бабка Верея говорила — не женское это дело. — Глина есть глина. Из нее горшки лепить, а не… — Тихо! — оборвал Олаф. Нина слышала все. Она стояла, глядя на груду бракованных черепков, и чувствовала, как внутри поднимается отчаяние. «А что, если я ошиблась? Что, если этот мир другой? Что, если глина не та, температура не та, глазурь не работает?» Она закрыла глаза. «Ниночка, — сказал ей отец однажды, после того как она загубила три партии подряд. — Фарфор — это не химия. Фарфор — это характер. Ошибаться — нормально. Сдаваться — нет.» Нина открыла глаза. — Еще раз, — сказала она. — Олаф, неси новую глину. Меняем пропорции. Восемь экспериментов. Восемь раз она замешивала глину — меньше кварца, больше полевого шпата, другая зола, другая температура. Сорок раз она меняла рецепт глазури — больше флюса, меньше руды, другая основа. Она спала по два часа в сутки. Ела на ходу. Лизхен плакала по ночам, умоляя ее отдохнуть. — Госпожа, вы убьете себя! Как-то раз она сильно обожглась — капля расплавленной глазури упала на руку, оставив глубокий ожог. Нина завязала рану тряпкой и продолжила. Под конец она чуть не спалила мастерскую — печь раскалилась слишком сильно, из топки вылетели искры, загорелась солома на крыше. Крестьяне прибежали с ведрами, затушили. Олаф стоял перед ней, красный от злобы. — Госпожа, вы нас всех угробите! — Не угроблю, — сказала Нина. — Дайте мне еще несколько попыток. Олаф посмотрел на нее. Потом сплюнул. — Не обессудьте, госпожа, — сказал он. – Еще один такой случай, и мы уходим. Нина кивнула. — Хорошо. Когда староста ушел, она стояла, глядя на обгоревшую крышу, и вдруг почувствовала, как по щеке течет слеза от бессилия. Нина сжала руки в кулаки и снова принялась за работу. Еще один эксперимент. Полный провал — трещины по краям. Еще — глазурь потемнела, стала черной. Еще — форма не держалась, чашка оплыла в лепешку. |