Книга Батя одного хулигана, страница 15 – Алёна Амурская

Внутренний голос шепнул: «Остановись. Не перегибай. Это же твой директор»... но слишком поздно. Слова вырвались сами, резкие, вызывающие:

— Единичные мелкие стычки? Вы серьёзно думаете, что втроём на одного - это просто «стычка»? По правилам мы обязаны предотвращать именно такие ситуации!

Он нахмурился, но остался холодно собранным:

— Мы такие ситуации фиксируем, Лина Андреевна. Но мы не можем превращать каждую обиду в чрезвычайное происшествие. Если за каждую ссору тянуть родителей и писать акты, мальчики никогда не научатся разруливать сами.

Я вспыхнула.

— А если бы их было десять? Вы бы тоже стояли и ждали, пока он «сам разрулит»?

Время будто остановилось. Холодный, тяжёлый взгляд Гаранина пронзил меня насквозь, и по моей спине пробежал холодок.

Блин, ну нельзя же начальству выставлять претензии вот так прямо, в лоб. Это не подруга на кухне, это твой директор, Лина! Что ты творишь?..

Я поспешно одёрнула себя и смягчила голос, стараясь звучать максимально ровно, почти доверительно:

— Простите, я лишь хочу напомнить… - добавила мягче, стараясь звучать ровно, доверительно, как на педсовете, - что у нас в школе существуют правила...

— И мы их соблюдаем, - его голос был низким и спокойным, но в нем прозвучала нота угрожающего мужского раздражения. - Учитель обязан вмешиваться при риске причинения вреда. Но вы слишком буквально понимаете понятие «риск». Есть физическая угроза - тогда это наш случай. Если же речь идёт о разовых словесных перепалках, мы обязаны помогать детям вырабатывать внутренний ресурс, а не решать всё вместо них.

Я сжала пальцы так, что ногти впились в ладонь.

— Учителя обязаны предотвращать травлю, особенно когда старшие нападают на младших. Трое против одного - это не перепалка, а прямая угроза ребёнку... - Я нарочно облекла эмоции в сухие формулировки, как на педсовете. Но внутри всё кипело: разве он не видит очевидного?

Рома сидел рядом, сжав кулак с часами, и молчал. В этом молчании было больше вызова, чем если бы он выкрикнул грубые слова. Его плечи подняты, взгляд в пол, упрямство и ранимость спаялись в одно. Я невольно посмотрела на него, и сердце сжалось. Этот мальчишка не играл, он оборонялся от всего мира.

Я перевела взгляд обратно на бесчувственного Гаранина.

Господи, я спорю с директором. С мужчиной, у которого одно движение руки может решить мою судьбу здесь. Что я делаю?

Но отступить я уже не могла.

— То, что произошло, это не «самоутверждение», Евгений Александрович. Это травля. Когда ребёнку говорят, что он чужой, что он подкидыш... это не закаляет, а ломает!

Я услышала, как голос мой дрогнул.

Гаранин выпрямился и сделал шаг вперёд. Потом ещё один... и ещё.

Он надвигался на меня медленно, но в этом движении было столько сокрушающей мужской уверенности, что я едва не попятилась. Показалось даже, что стены кабинета подались внутрь, сжимая нас в тесном пространстве. Я вдруг почувствовала его запах: кофе, строгий парфюм...

Дыхание сбилось вместе с участившимся сердцебиением.

Он так близко.

Слишком близко!

Гаранин смотрел на меня прямо, не мигая.

— Вы смотрите глазами матери, - произнёс он наконец. - А я - глазами отца. Мальчику нужны такие стычки. Иначе он никогда не научится держать удар.

Я едва не рассмеялась от абсурдности. Он говорит о «глазах отца», и при этом рядом сидит его сын, застывший с каменным лицом, прижимая часы к груди, словно это единственное, что у него есть.