Книга Развод. Учись жить без меня. Книга 1, страница 46 – Елена Валерьева

— Ты ревнуешь? — спросил я прямо.

Он не ответил сразу.

А потом сказал:

— Да.

Я расхохотался.

Не зло. Скорее от того, насколько абсурдно и честно это прозвучало.

— Ну хоть в этом ты мужчина, а не только стратег.

— Роман.

— Да понял я, понял. Не собираюсь к ней лезть с букетами и утешением в постели.

— Лучше бы вообще не лез.

— Поздно. Ты сам открыл дверь.

Это была жестокая правда.

И он это знал.

— Я не для этого дал тебе доступ, — сказал он уже холоднее.

— Знаю. Только люди — не папки с документами, Леон. Они иногда начинают жить собственной логикой.

Он отключился.

А я остался сидеть, глядя в вечернее стекло офиса, и впервые честно признал: да, он прав в одном. С Мирославой нужно осторожно.

Не потому что она слабая.

А потому что женщина в такой боли — как стекло под давлением. Еще живая, еще красивая, еще целая на вид. Но если тронуть не так — разлетится острыми осколками, и порежет всех вокруг. Включая себя.

Вот только была еще одна правда, которую я пока не собирался произносить даже в своей голове.

Мне уже было не все равно.

Слишком не все равно для человека, который “просто помогает”.

И это могло стать новой проблемой.

Глава 31. Мирослава

Глава 31. Мирослава

Я не спала почти всю ночь.

Лежала на боку, слушала, как в темноте потрескивает дерево дома, как где-то далеко шуршит дождь по крыше, как внизу один раз тихо прошла Людмила — видимо, тоже не спала толком, — и чувствовала себя натянутой струной.

После разговора с Леоном меня колотило по-особенному.

Не от злости даже. Хотя и от нее тоже. А от того мерзкого ощущения, когда человек снова делает что-то значимое для тебя — и ты не можешь решить, благодарить его мысленно или ненавидеть еще сильнее.

Он слил мне часть архива через Романа.

Помог? Да.

Снова сделал это не прямо, а через схему? Тоже да.

И вот в этом весь Леон. Даже любовь у него проходит через контроль, многоходовки и точные ходы. Как будто он не умеет просто подойти, положить в ладонь правду и сказать: “Я облажался. Вот все. Делай со мной что хочешь”.

Нет.

Он и спасает меня, и управляет процессом одновременно.

Я перевернулась на спину и зажмурилась.

Дочь толкнулась под ладонью, и у меня мгновенно смягчилось сердце.

— Тихо, моя хорошая. Мама не будет психовать. Уже не будет.

Но я врала и себе, и ей.

Утром в меня будто вселился холодный двигатель. Я проснулась без нежности, без жалости, без рефлексии. Просто встала и сказала:

— Сегодня отвечаем.

Вера Ильинична, которая как раз пила кофе на кухне, даже не переспросила.

— Через прессу или напрямую?

— И так, и так.

Она коротко кивнула.

— Значит, делаем заявление и готовим пакет на утечку с нужными формулировками. Осталось выбрать степень жесткости.

Людмила тяжело вздохнула.

— Когда вы вдвоем так разговариваете, мне становится страшно.

— Мне тоже, — честно сказала я. — Но поздно.

Мы работали почти весь день.

Я впервые в жизни писала текст, в котором не было ни любви, ни тоски, ни ожидания. Только позиция. Четкая. Ровная. Без визга. Без эмоций. Так, чтобы те, кто привык считать меня красивым фоном в жизни мужчины, наконец поняли: у фона появился голос.

В итоге получилось коротко.

Я заявляла, что видео смонтировано и вырвано из контекста, что распространение лжи о моем психическом состоянии и происхождении моего ребенка будет пресекаться всеми законными способами, а попытки использовать мою беременность в корпоративных конфликтах уже зафиксированы.