Книга Зима, любовь, экстрим и хаски, страница 16 – Женя Онегина

Но вот дверь с грохотом распахивается и на пороге появляется Алена. Румяная, запыхавшаяся и довольная.

— Проснулся? – радостно спрашивает она. – Температуру мерил? Морс пил? Голова болит? Горло?

— Нет, – отвечаю я.

— Что нет? – уточняет Алена.

— Проснулся. А все остальное нет…

— Зоя, больной шутить изволит! – кричит Алена, а я зажмуриваюсь. Вдруг нестерпимо начинает болеть голова.

— Да у тебя тут дышать нечем, – замечает Зоя, следом за подругой заходя в мою спальню. – Алена, открой окно.

Шторы в домике охотника действительно оказались блэкаут. На улице светит солнце. Конечно, не ласковое южное, а самое настоящее северное – суровое и какое-то далекое. Но от его лучей сразу становится тепло. Видимо, за пять суток проливных дождей я совсем истосковался по солнечному свету.

— Как вы вообще здесь живете? – спрашиваю я.

— В смысле? – уточняет Зоя

— В смысле без солнца.

— Нам его в июне хватает на весь год, – объясняет девушка. – Мы принесли тебе бульон. Мама сказала, что тебе нужно обязательно поддерживать силы.

— Мама – ветеринар?

— Мама – просто мама, Царевич!

— Тема, а почему она с утра злая такая? – тут же жалуюсь я другу.

— Это хозяин почивать изволит, а у нас рекламный тур на носу!

— Зоя, он же болеет! – напоминает Аленка. – И вообще…

— Что вообще? – усмехаюсь я. – Это моя база, да. Хочу болею, хочу сплю! Какие-то вопросы?

— Неделю назад это была моя база, Царевич, – огрызается Зоя. – Но папа решил, что деньги нам сейчас важнее.

И здесь папочка постарался! Мне даже стало немного жаль девчонку. Совсем чуть-чуть!

— Неделю назад я думал, что проведу эту зиму на побережье, в своих новеньких апартаментах с видом на морской вокзал, – сообщаю я.

— И что же произошло?

— Твой отец продал моему эту рухлядь, – отвечаю я и пожимаю плечами.

— Ах рухлядь, – шипит Воронцова.

Надо же, даже фамилию ее вспомнил!

Под ее яростным взглядом я вдруг понимаю, что легко не будет. Что это только с виду благоразумная девица способна изрядно попортить мне жизнь. Просто так. Из любви к прекрасному. Не зря же ее собаки слушаются.

— А скажешь нет? Тогда почему он ее продал?

Зоя не отвечает. Упрямо дергает подбородком и отворачивается к окну. Я успеваю заметить, как предательски дрожат ее губы, как она стискивает кулаки, стараясь не разреветься, а потом обнимает себя руками. Такая беззащитная. И такая сильная…

Аленка делает страшные глаза. Кажется, таким способом она выражает любые эмоции. Я пожимаю плечами, а потом с громким стоном откидываюсь на подушки. Болею я! А вы тут с истериками! Сильвер тут же начинает поскуливать.

Сил действительно нет. Холодный пот проступает на висках и затылке, дыхание снова сбивается. Артемий, что-то недовольно бурча себе под нос про обиженных глупых детей, бесцеремонно целится в мой лоб бесконтактным термометром. Раздается характерный писк.

— Да, брат, а ты по ходу не просто так сбледнул у меня, – говорит друг. – Тридцать семь и восемь.

— Опять? – обреченно вздыхает Алена. – Жаропонижающее даем? Или давай Костю позовем. Он снова укол сделает.

От того, что бугай Костя уже делал мне укол, а я даже и не помню, становится как-то грустно.

— Успеем еще с уколом, – отмахивается Воронцова. Она уже пришла в себя и выглядит обманчиво добродушной. – Таблетку пусть выпьет. Ты есть хочешь, Царевич?