Книга Холод татами, страница 136 – Женя Онегина

С тех пор как я нашел маленький клуб Измайловых, прошел ровно год. Но за это время моя жизнь несколько раз перевернулась с ног на голову и обратно и обрела наконец смысл.

Мне казалось, что обрела.

Когда-то давно мой первый тренер говорил, что выходя на бой, всегда нужно знать – для чего ты дерешься.

— Я дерусь, потому что я дерусь, – отвечал я ему словами Портоса.

Думать о бое меня научил Жданов. Думать так, словно каждый твой поединок – последний. И снова и снова поднимаясь на ринг, я повторял себе эту, казалось бы, простую истину, но не хотел ее признавать, искренне считая, что каждая одержанная победа приближает меня к мечте.

Над головой грохотала музыка. Зал неистовствовал. Я сделал глубокий вдох и шагнул вперед. На длинный подиум, утопающий в свете софитов.

Сегодня я точно знал, за что мне предстоит драться.

За мечту. За Веру. За любовь.

Я снял красный рашгард и форменные борцовки. Вскинул вверх руки, приветствуя публику. Трибуны ответили возбужденным гомоном. Артур и Владислав замерли за моей спиной. А где-то там на трибунах, максимально далеко от октагона, сидели Вера, Ксюша и Лада. Я не видел их, но знал, что каждый пропущенный мною удар будет бить по ним. Наотмашь.

Но я подумаю об этом потом!

Потому что сейчас есть только я. И тот парень в углу напротив.

— В синем углу октагона Богдан «Движ» Соломатин. Двадцать четыре года. Калининград. Девяносто один килограмм. Серебряный призер чемпионата по рукопашному бою. Серебряный призер Гран-при ММА. Одиннадцать побед. Три нокаута. Ноль поражений.

Зал взревел.

У меня почему-то вспотели ладони.

Только оказавшись в октагоне я посмотрел на Соломатина в упор. Эта сволочь ответила мне самодовольной улыбкой и неприличным жестом, от которого внутри все оборвалось.

Я снова вспомнил темный чердак и дрожащую в его руках Веру.

— Макс! – заорал Жданов, почувствовав, что я готов сорваться.

Я поднял в ответ руку, демонстрируя, что все хорошо.

Тряхнул головой, прогоняя ненужные воспоминания, и полностью сосредоточился на поединке.

Из этой клетки я имел право выйти только победителем.

Взаимное приветствие, больше похожее на истеричный лай рвущихся с поводков псов, и пожелание рефери, в этот раз прозвучавшее как издевка.

— Покажите красивый и, главное, честный бой.

Начали!

Гонг!

И мы сорвались в дикий заруб в стойке. Такой отчаянный, словно оба мечтали закончить этот бой на первой минуте первого раунда. Жданов не зря учил меня держать руки. Я не просто ушел в глухую защиту, я огрызался. Точечно и верно, и каждый мой удар находил цель. Соломатин пошатнулся и уступил мне центр. Я пошел в бешеную атаку, надеясь мощными лоу-киками пробить его железобетонные бедра. Бессмысленно. Об этом Жданов тоже говорил. Вместо этого я вынужден был припасть на больное колено. Соломатин тотчас заметил брешь в моей обороне и упал в ноги, вынуждая меня отступить к сетке октагона. Мы завязались в бессмысленном клинче. Наши силы были равны, даже слишком, чтобы кто-то сейчас смог перетянуть другого в партер. Это понял и рефери. И потому торопливо развел нас по углам.

Гонг!

Снова атака. И контратака. Парочка мощных, но кривых маваси, от которых я легко ушел в сторону. Да, за такую технику Владик навалял бы мне оплеух.

— Ноги! – где-то совсем рядом заорал Жданов.