Книга Цветок печали и любви, страница 72 – Дарья Симонова

А у меня был приземленный материнский страх: пусть лучше будет такой, как все. Обычность – это ведь защита. Но для Мити она была катастрофически невозможна. Он забывал даты, имена и лица, чтобы создавать другую реальность. Чтобы заново узнать человека, чтобы нажать спусковой крючок его миссии. Если вспомнить о том самом замысле, «который нам пока не дано понять, но кто-то, возможно, уже понял, но пока не говорит».

Возвращаясь к нависшей надо мной опасности: вызов к директору! Это же наш тягостный архаичный шаблон страха! Публичная порка, охота на ведьм… Я съежилась и втянула голову, попутно благословив Митину забывчивость. Пусть, думаю, пока все уляжется, а я посижу, прижав уши. Если что – я болею! Благо, что анамнез у меня богатый. Я в домике! В общем, я струсила и пересидела так до Митиного перехода в десятый класс. А там и учительница поменялась!

В ту пору я стала понемногу понимать происходящее. Почему Митя со товарищи были объявлены самыми худшими? Они были самыми заметными. Митя вообще однажды в марте пришел в школу в гавайской рубашке, шортах, шлепанцах и ковбойской шляпе. Порылся в папенькиных закромах! Перед школой заскочил и переоделся. Это был удар в мою больную спину, я боялась, что все мои диагнозы не спасут меня теперь от вызова к директору. «Ну вот зачем ты это вытворяешь?!» – пыталась понять я. «А ни в каком законе не написано, что человек не имеет права так приходить в школу! – невозмутимо ответствовал Митя. – Что не запрещено, то разрешено!»

Я сначала хотела договориться с ним о некоем компромиссе – пусть его выходки будут хотя бы потише, раз уж он без них совсем не может. Труба пониже, дым пожиже. Но понятно, что это была бы скользкая дорожка. Ведь как раз страшнее то, о чем не знаешь. В каком-то смысле лучше пусть бузит у всех на виду и мне на это жалуются, я хотя бы буду в курсе. Впрочем, и это не выход. И я продолжала то гневно, то умоляюще призывать его к здравому смыслу, но Митя-то его видел как раз в бунте, в сотрясании порочной системы, где сынок одной гнусавой мымры из масонской ложи распространял какую-то курительную гадость в классе. Из серии когда все всё знают, но запреты и жалобы не работают, угадайте почему. Мои силы по борьбе с ужасами нашего городка иссякли несколько раньше, когда класс терроризировал другой юный уродец. К счастью, он покинул нашу школу. Наверное, его родители не имели должного веса в тайной организации. А я тогда сильно сдала и чувствовала, что катастрофически не вытягиваю наш школьный триллер. Но троекратное «ура» Ване – он дал в морду распространителю дури! Это, видимо, единственное средство борьбы с этой заразой – дать в морду, когда тебе предлагают попробовать.

Потом масонская ложа уволила Марину Юрьевну, первую в жизни учительницу, которая пробудила у Мити интерес к художественной литературе в рамках школьной программы. Я думала, что такого не бывает, после того как мне было пересказано содержание «Ромео и Джульетты» приблизительно в таком ключе: «Он подумал, что она мертвая, и сдох, а она очнулась и увидела, что он мертвый, и тоже сдохла. Ну и хрень!» С тех пор я зареклась говорить о классической литературе с Митей, пока он подросток. Разве что лет через двадцать. Когда будут прочитаны пара-тройка страниц из «Фауста». И вдруг – момент истины! Он стал читать Блока! Мы сидим на кухне и обсуждаем поэму «Двенадцать»… И замаячила тема Серебряного века. О боги – все благодаря новой учительнице! Я готова была поклониться ей в пояс за такие впечатляющие достижения. Но она проработала у нас месяца три… потому что не угодила сынку, чей родитель входил сами знаете куда. И сами знаете что добился, чтобы ее уволили.