Книга Ловелас. Том 3, страница 82 – Илья Взоров

Обернулся к Гвидо. Он стоял в полушаге за моей спиной, прижавшись к стене коридора, револьвер в опущенной руке. На лице — тень от козырька, в глазах — вопрос. Он молча, одними губами, обозначил:

Что делать?

Я ответил не сразу.

За дверью, в семи шагах, кто-то из троих громко загоготал и сказал что-то, отчего двое других тоже засмеялись. Бутылка снова пошла по кругу. Огонь в бочке хлопнул, выстрелил искрой, и её унесло ветром в белое.

Снег за приоткрытой дверью повалил ещё гуще — заряд, и какой. Силуэты у бочки растворились в молоке.

У меня было, может, секунд пятнадцать этой слепоты. Может, двадцать. Не больше. Я показал Гвидо, что поползу, он кивнул.

У бочки опять загоготали.

Снег валил.

Я убрал пистолет в кобуру, набрал воздуха в грудь — и проскользнул на веранду.

* * *

Я опустился на доски и пополз.

На четвереньках, низко, ниже уровня перил. Они хоть и поломанные, но всё-таки прикрывали с улицы — если кто из-за бочки бросит взгляд через плечо, увидит дощатый край и снег. Не меня.

Гвидо остался у двери — присел на корточки за косяком, револьвер у бедра, глаза в щель. Если что — он первым увидит, и первым начнёт.

Я полз к левому окну. Снежный заряд держался — белая каша, и в этой каше я был серой тенью на серых досках. Подобрался. Замер. Сердце стучало где-то в горле, не в груди — будто поднялось туда греться.

Третья доска от окна. Одна — две — три. Та самая, с выпавшим сучком посередине. Я провёл по ней пальцем в перчатке, нашёл щель между ней и соседней. Достал нож — складной, с длинным узким лезвием, который всегда таскаю в боковом кармане для всяких случаев. Раскрыл. Тихо, медленно, так, чтобы щелчок ушёл в шум огня в бочке.

Лезвие пошло в щель. Доска — повезло — оказалась полусгнившей по краю, мягкой, как сыр. Нож входил в неё с тихим хрустом, будто резал чёрствый хлеб. Я налёг. Доска скрипнула. Я замер.

У бочки кто-то заговорил — громко, по-английски, с тем тягучим южным акцентом, который путает белого с белым человеком даже из соседнего штата. Что-то про погоду. Что-то про «этот факинг сноу, который идёт целый день». Пусть говорят, лишь бы не оборачивались.

Я снова налёг. Доска поддалась — неохотно, скрипя, но пошла. Левый край приподнялся на палец, на два. Я просунул кисть в щель, нащупал — пусто. Сухая земля, какие-то стружки, паутина. Засунул глубже — до запястья. Шарил во все стороны. Ничего.

Не та.

Я выматерился про себя. Опустил доску на место, стараясь не дать ей хлопнуть. Пополз обратно — обратно мимо двери, через всю веранду, к правому окну. Это было дольше. Это было хуже. Каждое движение — на счёт «раз», замри, слушай, на счёт «два», ещё движение.

Снежный заряд начал слабеть. Я видел это по тому, как у бочки начали проступать силуэты — сначала пятна, потом плечи, потом куртки. Я лёг на доски почти плашмя, прижался щекой к мокрому дереву, и пополз, не отрывая корпуса. Подо мной скрипнул пол.

Один из тех, у бочки — кажется, латинос в длинном пальто — повернулся вполоборота. Что-то сказал двум другим. Засмеялся. И снова отвернулся к огню. Сердце вернулось из пяток, я себе поклялся больше никогда не связываться с подобными историями. Авантюризм чистой воды.

Заряд опять накатил. Снег повалил гуще. Я выдохнул и за полсекунды переполз последние полтора метра.