Книга Тьма. Том 3, страница 111 – Лео Сухов

Уличные банды, мусор, алкоголики, полуразвалившиеся халупы. Одним словом, неблагополучное место. Я тут, понимаешь, планы на будущее строю, а сам живу в дерьме — вот как так?

Почему моя семья забилась в эту дыру? Если я правильно понимаю, то шестнадцать лет назад здесь было не лучше. Что гнало моих родителей в этот ад и Израиль? Зачем покупать дом в одном из немногих углов, где с годами он может только подешеветь?

Я пытался спрашивать у матери… К сожалению, она сразу приходит в бешенство от вопросов на эту тему. Пришлось забросить попытки понять логику родителей. Да и вообще, логики у них не было, похоже — только эмоции. Прямо так и представляю, как батя гордо презентует маме жилище:

— Смотри, дорогая, какой терем я прикупил!

— Но это же халупа, дорогой! Зачем?

— Да вот… Психанул чёт…

— А, ну тогда ладно!

Ну правда, за те же деньги можно было выбрать место поприличнее. Но вот упёрлось моим родителям поселиться в Усадебном углу…

Ладно, с этим я как-нибудь разберусь. Стану миллионером из трущоб, в конце концов. Не самый плохой жизненный концепт.

Но всё-таки зачем они купили здесь дом, а?

Тот день стал поворотным для Ишима. То проклятое 1 сентября, плавно перешедшее во 2-е, породило мощную волну негодования, которую не могли сдержать ни вера в царя и Бога, ни Полицейский Приказ, ни княжеские ратники. Тем более, что последние в полном составе отсутствовали в Ишиме: ушли отражать нашествие Тьмы.

Пока я, Костя и Малая возились с трупом водителя брички, город начинал бурлить, как закипающее варево в котле. И, конечно, мы ничего не заметили: всё-таки ночь — не время для активных протестов. Но, как я потом узнал, вечером этот процесс уже набирал обороты.

Чтобы утром вылиться в первый громкий «бульк». Пикет у здания Городского Собрания, устроенный родственниками погибших во время паники. Само собой, на этот признак народного недовольства особого внимания никто не обратил. «Недовольное стояние» продлилось несколько часов и завершилось к вечеру. Никто из городских властей к «стояльцам» не вышел.

А ночью со второго на третье сентября был обнаружен новый труп двусердого. Снова жертвой стал учащийся — на этот раз из Княжеского училища Ишима. И картина, опять-таки, была знакомая: тело буквально истыкано ножом, но при этом никто ничего не слышал и не видел. Об этом убийстве я узнал в то же утро, ещё перед первым занятием в Васильках.

Учебный год начался, и теперь новости я узнавал вовремя. Мои однокашники хоть и были родовитыми, но сплетничали, как самые обычные люди. Правда, с умными лицами и отсылками на авторитеты знакомых и родственников… Однако на этом разница и заканчивалась.

Поскольку учились мы в бывшем доме отдыха, то классы пришлось делать из спальных комнат. Между ними сломали перегородки, объединив по две спальни в одно помещение, но места всё равно не хватало. Сидеть приходилось скученно: либо по два человека за столом там, где успели поставить парты, либо всем вместе за одним большим столом.

Лично мне это не мешало, а вот благородным было неуютно: они привыкли к комфорту, а тут — «какие-то стеснённые условия, и дышать нечем». Впрочем, судя по активному ремонту, стихавшему лишь в учебные и ночные часы — страдать моим товарищам оставалось недолго.

В первый день занятий я сел в стороне, поглядывая вокруг и изучая обстановку. И почти сразу заметил, что мои одногодки разделились на три группы. Первая из них относилась к покровским родам: Андрей Вилкин, чья семья занималась нефтянкой под Покровском-на-Карамысе, Александр Зауральский из рода промышленников и Анна Лукьянова, дочка бывшего городского головы.