Книга Япона осень, страница 7 – Лео Сухов

Остальные японцы сразу заулыбались, расслабились…

— Ну, конечно, согласны, морда наглая! — ответил Иваныч, тоже улыбнувшись.

Звук взводимого курка сменился частыми выстрелами. Иваныч стрелял быстро, но не особо метко.

А я успел откатиться в сторону и хотя бы целился. На двоих мы сделали двенадцать выстрелов и убили десять японцев, прежде чем они успели опомниться.

Остальных пришлось добивать топорами. К счастью, револьверы выбили всех серьёзных бойцов, пришедших на переговоры. А те, кто остались, сопротивления оказать не смогли.

— Ну ведь можно было!.. — я так и не нашёлся, что ответить, и просто сокрушённо вздохнул.

— Вано, я тебе так скажу… — наставительно заметил Иваныч, пытаясь оттереть кровь с рук травой. — Не надо вести переговоры с фашистом, который пришёл забрать твой дом и имущество. Надо его просто убить! Как только понял, чего ему надо — так сразу и убивай.

— А вдруг они просто… Ну, скажем так, собирались торговаться от высоких ставок? — уточнил я.

— Этот, Мураяма который? Да у него на лице написано, что он урод! — отмахнулся Кукушкин. — Буду я ещё слушать этого нациста недобитого… Им, видите ли, нужна эта земля! А нам, видите ли, валить в леса и не высовываться! Ну просто зашибись!.. Так, а ты тут что?

Мэр нагнулся почти к самой земле и перекатил одно из тел. К нему поднялась дрожащая рука, и слабый голос выдал что-то в духе:

— Са-а!

— Ты мне ещё тут пошипи! — вскинув топор, Кукушкин опустил его на выжившего.

И без того слабый крик несчастного резко оборвался. А Кукушкин выпрямился и с удовлетворением осмотрел пространство под навесом, заваленное трупами. После чего сообщил мне:

— Вот такие фашисты мне нравятся! — и, поправив воротник заляпанного кровью пиджака, пошёл на выход.

— Нет, ну мне они тоже больше нравятся в таком виде! — не стал я спорить. — Но теперь-то что? Иваныч, блин! У нас все работы на северном берегу реки встали из-за этого сраного нашествия!

— А если бы я с этим Мураямой поторговался, они бы не встали? — подняв бровь, не согласился Иваныч. — Вано, ну я тебя умоляю! Ты вон, сходи с беженцами пообщайся и узнай, чего эти подлецы творили. Среди них незамазанных кровью не осталось. Вон, даже переводчик, небось, успел неплохо покутить: на нём рубаха с чужого плеча. Дорогая, между прочим! То есть, за красивые глаза на раздаче благ ему бы её не отдали. Значит, он сам бывшего хозяина этой рубахи убил. Так что ты не сомневайся: они сюда не дружить с нами пришли!

Мы остановились, отойдя от навеса шагов на десять. На севере, метрах в трёхстах, как раз появились японцы, вооружённые самомнением и всякими колюще-режущими предметами. С юга, со стороны брода, тут же показались наши с плохим настроением и огнестрелом.

А мэр тем временем, достав револьвер, хозяйственно вытряхнул из него гильзы в карман пиджака. После чего заляпанными кровью пальцами достал свежие патроны из другого кармана и принялся набивать барабан.

— Я за свою жизнь понял одну важную штуку… — заметил Кукушкин, глянув, как я откидываю барабан на своём револьвере. — Если тебя кто-то не любит, не надо пытаться ему понравиться. Надо самому перестать его любить! И мир сразу становится простым, понятным и — главное! — определённым. Не надо вечерами сидеть и убеждать себя в том, что твой недруг просто заблуждается. Не надо искать ему оправданий и говорить о том, как ты его понимаешь. Он тебя захотел понять?.. Нет!..